Книга Корица, вино и немного желания, страница 103 – Элис Рид

Раньше фраза напугала бы меня скрытым будущим. Теперь я услышала условия: возможность, не требование.

Я прошла к окну. Внизу рабочие промывали бочки, точно как в день, когда я впервые увидела проект. Комната была небольшой, кровать ещё без покрывала, на подоконнике лежала стружка. Никакого готового семейного гнезда. Пространство, которое можно выбрать на ночь и покинуть утром.

— Я хочу остаться здесь сегодня, — сказала я. — А завтра домой перед поездом.

Том не сделал из выбора обещание навсегда. Пошёл искать чистое бельё.

Внизу Том ждал у двери, пока я решу, хочу ли остаться дома с сёстрами или поехать смотреть первые зимние работы на винодельне.

— Час с семьёй, — сказала я. — Потом поедем. Если пикап заведётся.

— Он обижен этим условием.

— Пусть назовёт желание и цену.

Мы рассмеялись. Шутка больше не прятала вину; она принадлежала опыту, который мы не собирались забывать.

За ужином Том сидел рядом, но не в центре моей семьи. Адриан спорил с Элизой о часах работы лавки, Нив отодвигала от Соли сахарницу, хотя ворон находился за окном. Том рассказывал, как Ридли предложил назвать одну из комнат «Премиальной» в память о потерянной премии. У каждого оставалась собственная жизнь и собственный голос.

Я смотрела на них и не чувствовала обязанности выбрать между домом, мужчиной и работой. Выборы никуда не исчезли: расписания столкнутся, деньги закончатся, кто-то снова обидится. Но они больше не обязаны были складываться в один приговор.

За столом я рассказывала о съёмках. О семи дублях в холодной воде, о партнёре, который забывал реплику, и об одном кадре, где я перестала ждать указания понравиться. Элиза слушала, не проверяя, достаточно ли я ем. Нив спросила, чем отличался хороший дубль. Я смогла объяснить профессионально.

Том слушал иначе. Не спрашивал, кто из актёров красивее, и не делал вид, что ревности нет. Когда я упомянула сцену объятия, его пальцы остановились на чашке.

— Режиссёр согласовывал контакт? — спросил он.

— Да. Три раза. Партнёр ещё осторожнее тебя.

Том повертел чашку за ручку, не пролив ни капли.

— Невыносимый человек.

— Очень. И великолепно пахнет камфорой.

Том усмехнулся, но позже, когда мы остались у двери, признался:

— Мне неприятно представлять. Я знаю, что это работа. Оба утверждения верны.

— Мне тоже было неприятно видеть тебя с дочерью подрядчика на газетной фотографии.

Том поднял брови, припоминая снимок, и поставил чашку на блюдце.

— Она показывала образцы плитки.

— У неё очень соблазнительная плитка.

Мы не потребовали друг от друга перестать чувствовать ревность. Договорились не превращать фотографию или сцену в доказательство предательства. Это звучало прозаично. Проза и держала нас между редкими красивыми моментами.

Первый снег лёг на подоконник. Через дорогу Джулиан Харт руководил разгрузкой строительных рам для «Белого утёса». Нив смотрела на свет у него за спиной дольше, чем требовало наблюдение за погодой.

Он был высоким, светловолосым и слишком громко благодарил рабочих, будто площадь принадлежала его голосу. На воротнике лежал снег, в руках он держал свёрнутый план. Нив смотрела не на лицо — на участок воздуха рядом с ним. Её пальцы замерли над сахарницей.

Я заметила и не стала сразу превращать наблюдение в шутку. Целых три секунды.