Книга Корица, вино и немного желания, страница 14 – Элис Рид

Платье я сшила два года назад для осеннего бала, на который не пригласили ни одного кинорежиссёра. Тяжёлый шёлк облегал талию, юбка расходилась при шаге, вырез оставлял открытыми ключицы. Оно не делало меня красивой. Оно сообщало, что я это знаю.

Я надела его и несколько минут ходила по комнате, проверяя подол. Не потому, что сомневалась в отражении. Мне нужно было вспомнить, как двигается женщина, уверенная в праве занимать пространство. На площадке уверенность помогала. Возле чужого бокала могла стать оружием.

Нив постучала один раз и вошла, не дожидаясь ответа. Принесла иголку: на левом рукаве разошёлся стежок.

— Сядь, — сказала она.

Я села на край кровати. Она зашила ткань мелкими ровными движениями. В детстве Нив молчала так долго, что взрослые начинали заполнять тишину за неё. Я научилась не спешить — чаще всего потому, что хотела узнать, что она уже заметила.

— Если ты позовёшь Элизу, я всё равно пойду, — произнесла я.

— Знаю.

Нив вытянула нитку из рукава и обрезала её у самого узла.

— Тогда почему не зовёшь?

— Хочу понять, остановишься ли ты без запрета.

Иголка прошла сквозь шёлк. Нив не уколола меня, хотя я дёрнулась.

— Ты могла бы сказать, что видела плохое будущее.

— Я могла бы соврать.

Она закончила шов, откусила нитку и разгладила рукав. На мне красное выглядело ярче рядом с её бледной рукой.

— Ты красивая, Мара. Восс уже это видел.

— Видеть и выбрать — разные вещи.

— Да.

Больше она не сказала ничего. Именно это я и не хотела слышать.

Когда дверь закрылась, я вынула флакон. Подержала над тазом с солью. Представила, как жидкость темнеет, теряет силу, становится просто вином с корицей. Потом вспомнила лицо Восса, когда он смотрел мимо меня на отражатель. Не презрение. Хуже — отсутствие причины задержаться.

Я спрятала флакон в сумочку.

Перед сном не смогла снять платье сразу. Сидела у окна, пока сад не исчез в тумане, и слушала, как внизу Элиза дважды проверяет засовы. Мне хотелось, чтобы кто-то вошёл и остановил меня. Тогда следующий день стал бы чужим решением, а я сохранила бы и мечту, и невиновность.

Никто не вошёл.

Приём проходил в поместье Роу среди строительной пыли, фонарей и людей, которые делали вид, что голые стены — художественное решение.

Я надела красное платье. Если собираешься совершить этическую ошибку, гардероб хотя бы не должен выглядеть случайным.

Платье я сшила так, чтобы оно не просило разрешения у комнаты: закрытая спина, квадратный вырез, талия на месте и юбка, которая двигалась на полсекунды позже меня. Я знала, что выгляжу красивой. Ещё лучше я знала, что выгляжу сексуальной, — не раздетой и не доступной, а живой в собственном теле. Женщина может понимать это без обязанности изображать удивление при каждом комплименте.

До стола с вином я дошла за десять минут. Меня задержали фотограф, помощник оператора и господин из городской комиссии, внезапно вспомнивший, что в юности любил театр. С первым я обсудила свет. Второму разрешила поправить перекрутившуюся ленту на плече и отступила, когда его пальцы задержались дольше необходимого. Третьему сказала, что его жена ищет его у макета, прежде чем он успел превратить ностальгию в приглашение.

Мне нравилось нравиться. В этом не было трагедии. Я любила секунду, когда мужское лицо становилось внимательнее, голос — теплее, а разговор — чуть более праздничным. Но я знала и обратную сторону: некоторые принимали моё удовольствие от игры за обещание выигрыша.