Книга Корица, вино и немного желания, страница 29 – Элис Рид

Это не помогло. У ворот винодельни собрались семеро. Двое хотели купить бутылку, один — признаться соседу в краже яблок, остальные боялись пропустить развлечение. Я вышла к ним первой.

Улыбка собрала внимание легче колокольчика. Я встала на ступень выше, дождалась, пока последний мужчина перестанет шептать приятелю, и сообщила, что производство закрыто из-за возможного воздействия на способность оценивать риск.

— Значит, оно заставляет говорить правду? — спросил кто-то.

— Значит, человек может решить выпрыгнуть из окна, потому что всегда хотел летать. Если вам нужна честность, начните с трезвого разговора и открытой двери.

Смех получился неровным. Я не запрещала людям шутить; просто вернула в шутку тело, которое может разбиться. Толпа разошлась без продажи. Том наблюдал из конторы и после не поблагодарил за обаяние — попросил записать формулировку для объявления. Он превращал мои сильные стороны в работу, а не в украшение рядом с собой.

Никто не становился другим человеком. Люди просто теряли секунду, в которую обычно спрашивали себя: что будет потом?

К вечеру в ратуше открыли временное окно для сообщений. Я сидела за столом с клерком Генри, тем самым поклонником, который обычно забывал существительные, когда я наклонялась ближе. Теперь он записывал показания и не поднимал глаз без необходимости.

Первой пришла портниха. После бокала она объявила двум заказчицам, что ненавидит свадебные платья. Трезвой по-прежнему ненавидела, но не хотела терять мастерскую. Мы разделили факт, желание и действие: ей надоело шить одно и то же; она хотела больше театральных заказов; прекращать работу сегодня не собиралась.

Вторым был почтальон, вскрывший собственное письмо об увольнении и решивший разнести его всему городу. Письмо лежало в кармане пять месяцев. Я спросила, почему не отправил. Он назвал больную мать, долг за дом и страх. Состав не сделал его смелым — временно выключил людей, которых его решение затронет.

Третья женщина не пила вино. Она пришла потому, что муж признался в желании уехать. Ей хотелось знать, «настоящий» ли это он.

— Настоящий человек может хотеть уехать и остаться, — сказала я. — Вам нужен разговор о причинах, а не проверка подлинности.

Она ушла сердитой. Генри перестал писать.

— Вы всегда отвечаете так, что человеку хуже?

— Раньше старалась, чтобы рядом со мной всем становилось лучше.

Генри покрутил перо между пальцами и всё-таки приготовился записывать дальше.

— А теперь?

— Чтобы яснее. Иногда это неприятнее.

Он посмотрел на меня наконец. В прежнем восхищении появилась осторожность, и я не стала возвращать лёгкость улыбкой. Быть очаровательной не означало обязаться нравиться после каждого честного ответа.

К восьми вечера окно закрыли, но мы не могли разойтись: записи требовалось свести с накладными. Генри принёс из архива карту Вейлмора. Мы разложили её на полу зала заседаний и придавили углы чернильницами.

Том пришёл с Ридли и госпожой Хейл. Элиза принесла медицинские карточки, Нив — таблицу температур. Впервые все части истории лежали в одной комнате. Красные точки случаев тянулись не случайно: винодельня, тёплые трактиры, «Чайка», ресторан у рынка. В домах, где бутылки оставались в холодных кладовых, сообщений не было.

— Значит, проблема только в помещении, — сказал Ридли с надеждой.