Книга Корица, вино и немного желания, страница 32 – Элис Рид

— Вы можете отказаться от способа, времени и требования. Но если хотите помириться, завтра придётся произнести это без вина.

— А если он не захочет?

— Тогда это будет его ответ. Не состав решит за вас обоих.

Брат Кэла смотрел в землю. Перед уходом оставил на скамье ключ от отцовского дома. Не примирение. Возможность разговора.

Случаи складывались в неприятную закономерность: состав не лгал. Он вытаскивал настоящее желание и отрывал его от времени, обстоятельств и права другого человека. Поэтому пострадавшие не могли просто объявить всё ненастоящим. Им приходилось заново решать, что из сказанного оставить.

Том записывал без насмешки. Когда человек пытался отменить собственное желание из стыда, отделял его от способа действия.

— Прибавку обсудим завтра, — сказал он первому. — Крик не поможет. Работа за последние месяцы — поможет.

Я наблюдала, как он возвращает людям паузу обычными словами. Не магией и не идеальной мудростью. Предлагал время, следующую конкретную задачу, безопасный выход.

К вечеру стало ясно, что холодный склад ослабляет запах. Мы перенесли туда бочку и опечатали кран. Том отдал мне один образец в металлическом сосуде после того, как я подписала получение.

— Для анализа, — сказал он.

— Не для свидания.

— Рад, что ты запомнила.

В его сухости было что-то новое. Под составом он говорил прямо и тепло. Теперь говорил прямо и держал расстояние. Я решила, что это остаточный эффект, который меняется волнами.

Так было проще, чем спросить его.

Вечером мы остались у изолированной бочки.

За стеной стих пресс. Рабочие разошлись, и строящаяся винодельня вдруг стала похожа на заброшенную. Том зажёг одну лампу над столом. Свет лёг на накладные, металлический образец и его руки. На указательном пальце темнело пятно чернил; на костяшке был свежий порез.

Я поставила между нами журнал. Раньше выбрала бы место рядом, чтобы видеть его профиль и позволить ему чувствовать мой запах. Теперь села напротив. Расстояние было частью честности.

— В бокале было зелье, — сказала я. — Я предназначала его Воссу. В бочку вылила остаток. Намеренно, потому что испугалась признаться.

Том опёрся руками о стол.

— Оно заставляет любить?

— Нет. Усиливает существующее желание и убирает осторожность. Я так думаю.

Повар отступил от ящика, как будто неопределённость могла пахнуть сильнее корицы.

— Ты так думаешь.

— Рецепт повреждён.

— А часть, где нужен чужой выбор, тоже повреждена?

Я не ответила.

— Я остановлю производство и отзову всё, что ушло отсюда, — сказал он. — Ты расскажешь сёстрам и врачу полностью. И не будешь проверять действие на людях без согласия.

Он снял со стены ключ от цеха и положил на стол перед управляющим. Решение уже стало физическим.

— Ты говоришь так, словно это твоя винодельня.

— Это моя винодельня.

За стеной рабочие уже останавливали малый пресс по его распоряжению.

— А ошибка моя.

— Поэтому исправлять будем оба.

Он не сказал, что личная доза давно прошла.

Мы работали ещё час. Том сверял отгрузки, я сопоставляла время симптомов. Когда цифры не сошлись, он не принял мою красивую версию о разной чувствительности: нашёл накладную, которую управляющий заполнил на следующий день. В ней значились три пробные бутылки для «Чайки».

Том выругался тихо и очень конкретно.