Книга Жестокие чувства, страница 82 – Агата Лав

— Да, – соглашается Барковский, – в этом и сложность. Но назад уже не отыграть, другого плана все равно нет.

Когда возвращается Третьяков, я уже сплю. Он то ли специально, то ли случайно будит меня, и я поворачиваю голову и вижу в полумраке его силуэт. Герман стоит у стола, с виду спокойный, собранный, словно просто вернулся с обычного совещания. Он не произносит ни слова, лишь ставит на стул спортивную сумку и аккуратно расстегивает молнию. Потом выкладывает одежду, тугие пачки евро, перевязанные банковскими лентами, и несколько паспортов.

Он открывает один, быстро пролистывает и протягивает его мне. Я поднимаюсь, сажусь на край кровати, ощущая, как прохладный воздух из окна пробегает по коже. Я протягиваю руку, беру документ и почти сразу вижу свою фотографию. Но имя под ней не мое.

— Сербский, – буднично произносит Герман, словно речь идет не о сербском паспорте на мое имя, а о сербской визе.

— Я не говорю по-сербски.

Третьяков бросает на меня короткий взгляд и, кивнув, начинает закатывать рукава рубашки, будто это не имеет никакого значения.

— Да, это слабое место в легенде. Но никто не задаст тебе вопросов. За это уже заплачено. Если все пойдет по плану, ты не скажешь ни слова на границе.

Он продолжает раздеваться, и я невольно задерживаю взгляд. Его спина с четкими прорисованными мускулами смотрится так, будто вырезана из стали. Его свежие раны постепенно затягиваются. Он надевает свежую черную рубашку. И делает это так размеренно, что можно подумать, что мы готовимся не к побегу, а к важному приему, где внешний вид должен быть выверен до мелочей.

Я следую его примеру и молча надеваю джинсы, футболку, легкую куртку.

— Если ты не хочешь рисковать, – вдруг произносит он, и его голос садится за одно мгновение, – и правда думаешь, что с Лебедевым тебе будет лучше…

Я не даю ему закончить.

— Нет, – обрываю его.

Он замирает, и я делаю вдох, потому что понимаю, что это важнее любых паспортов.

— Я поеду с тобой. Я не знаю, что будет между нами дальше. Но я точно знаю, что я не хочу оставаться с Лебедевым. Не хочу узнавать его дальше.

Он поднимает на меня взгляд. В его глазах нет ни удивления, ни облегчения. Только что-то глубокое и темное, как вода ночью, в которой отражаются огни. Он не говорит «спасибо», не делает любого другого жеста. Просто кивает. Один раз. Сухо. Четко.

Герман придерживает дверь, и я выхожу из комнаты первой. Ночная прохлада хлестко бьет в лицо. Во дворе лагеря стоят три черных внедорожника, выстроенных плотной линией. Двигатели гудят в унисон, создавая рокот, который отлично подходит как саундтрек для моих переживаний. Я беру глоток воздуха побольше, но это помогает всего на несколько секунд. В другой ситуации я бы вцепилась в крепкую ладонь Германа и уткнулась лицом в его грудь. Но сейчас приходится справляться самой.

— Прошу, – бросает мне Барковский, раскрывая дверь ближайшего внедорожника.

— Я не думала, что это произойдет так быстро.

— Важные дела лучше не откладывать, – отвечает он с легкой улыбкой.

С другой стороны хлопает дверь, когда Герман первым забирается в салон. Я тоже больше не медлю, устраиваюсь рядом с ним, а Барковский занимает место за рулем. Мы трогаемся почти неслышно, фары пока выключены, только мягкое рычание моторов нарушает тишину.