Книга Жестокие чувства, страница 79 – Агата Лав

— У тебя пальцы подрагивают, – бросает Герман.

И поднимает свои руки, накрывая мои тонкие пальцы. Я больше не вижу их, перед глазами остаются только крепкие широкие ладони Третьякова. Он ведет их вниз, помогая мне пройтись по его шее и замереть на груди. Я чувствую, что наше дыхание и правда стало общим. Мы дышим одинаковыми отрезками. То ли затравленно, то ли предельно осторожно. Как перед прыжком, который решит все.

— Ты сможешь меня когда-нибудь простить?

— Ты не просил прощения…

— Сейчас прошу, – нажимает он твердым голосом. – Ты простишь?

— Не знаю… Но я хочу. И я хочу тоже попросить прощения. За то, что сделала.

— Не надо. Я сам тебе позволил. Мы это уже выяснили.

— Герман…

— Отпусти это. Я отпустил.

— Правда?

— Правда. – Он отпускает мои руки и переносит ладони на мои плечи, мягко сжимает и подталкивает меня к себе. – Правда.

— А что, если я сейчас скажу чертовски неприятную вещь? – Я выжидаю всего секунду и продолжаю: – Я хочу поговорить с Лебедевым.

— Ты издеваешься?

— Я хочу избежать крови…

— Нет, – обрывает Герман. – Нет, Алина. Даже не думай.

— Почему?

Он закрывает глаза. Его губы сжимаются в тонкую линию, а пальцы сильнее надавливают на мое тело.

— Потому что он опасен. Потому что я знаю, как он мыслит. И знаю, что он делает с людьми, которые идут против его сценария.

— Я не иду против. Я хочу просто поговорить.

— Зачем? – его голос становится резче. – Хочешь разыграть какую-то тонкую игру? Или надеешься, что сможешь уговорить его забыть обо мне?

— Я все прекрасно понимаю. Но я имею право. На один разговор. На одну попытку сделать что-то по-своему.

Герман ничего не отвечает, он берет паузу, чтобы осмыслить мою просьбу. Он смотрит… тяжело, пристально, будто пытается заглянуть внутрь и прочитать мои настоящие намерения. Но я и сама не до конца знаю, что именно буду предпринимать. Только чувствую, что если не сделаю этот шаг, то потом буду сильно жалеть.

Но я не настаиваю. Просто замолкаю и оставляю ему пространство. Пусть думает. Пусть решает.

Это странное, мучительное затишье между нами длится весь день. Я почти не вижу его. Только слышу, как он уходит, громко захлопнув за собой дверь, и с тех пор больше не возвращается.

А мне не сидится на месте. Я обдумываю свои дальнейшие действия и сама не замечаю, как с этими мыслями выхожу на улицу. Набредаю на тропинку, которая выводит к заднему двору спортивного лагеря. Я не заходила сюда прежде и с удивлением обнаруживаю, что здесь довольно живописно. Вдалеке виднеются горы, а тень от сосен ложится неровными полосами на потрескавшийся асфальт.

Щебень поскрипывает под моими подошвами, но вскоре все остальные звуки перестают существовать. Остаются только мужские голоса. Я вижу перед собой площадку, на которой собрались многие парни из охраны Третьякова. У них перерыв или что-то вроде тренировки на свежем воздухе. Кто-то из них уже снял футболку, бросив ее на перила старого крыльца. Их тела в напряжении, как струны. Сухие, поджарые, покрытые испариной.

Я задерживаюсь и наблюдаю, как вскоре двое выходят в круг, обозначенный белой линией на асфальте. Один парень, с короткой стрижкой, сжимает кулаки, раскачивая плечами. Второй чуть ниже ростом, но в его движениях скользит хищная сосредоточенность.