Книга Жестокие чувства, страница 76 – Агата Лав

— Я все, – сообщаю, когда выхожу обратно в коридор.

Барковский стоит на месте.

Он кивает мне и указывает рацией, зажатой в широкой ладони, на дальний выход.

— Третьяков приехал. Я могу проводить к нему.

— Он не занят?

— Ты же еще не завтракала? Он наверняка тоже.

— А тут есть кофе? Я так хочу чашку нормального кофе. Хотя бы в дрип-пакете.

— Тут точно должна быть турка.

Я улыбаюсь из-за его ироничного тона. Но я надеюсь, что это действительно так. Есть люди, которых успокаивает мытье посуды, а для меня такой ритуал – это приготовление кофе. Взять зерна, перемолоть их, потом засыпать в турку и сварить терпкий густой напиток. Простые действия, которые всегда помогали мне привести мысли в порядок.

— Ночью привезли продукты, – добавляет Барковский, толкая дверь и пропуская меня вперед. – Можешь взглянуть, что там есть.

— Хорошо.

Я захожу в прямоугольную, довольно просторную комнату, которую заливает лучами утреннего солнца. Из-за этого она кажется не такой угрюмой и запущенной, как могла, а старая плитка с цветочным орнаментом на стенах даже выглядит как винтажная. Да и пол подмели. Вообще порядок навели.

— Плита вон там, – подсказывает Бабушка. – Тут раньше была кухня лагеря, но сейчас почти не осталось оборудования.

— Понятно.

Барковский проходит вперед и поворачивает к другой двери. А я оглядываюсь по сторонам, но вскоре замечаю Германа, который все это время наблюдает за ними с другой стороны. Там организовали обеденную зону, но на столе сейчас только пепельница. Над ней расползается сигаретный дым, подсказывая, что последнюю сигарету Герман затушил только что.

— Я решила выпить кофе, – бросаю, чтобы чем-то занять тишину.

Она колючая и неприятная. Сперва я решаю, что дело в моих эмоциях, но потом понимаю, что Герман излучает что-то такое… Кажется, его утро выдалось недобрым.

— Другая дверца, – подсказывает Герман грубоватым тоном, как будто я могу знать, где тут находится посуда.

Он проходит ко мне и распахивает шкаф с такой силой, что дверца издает жалобный стон. Я запрокидываю голову и смотрю на его лицо, которое заволокло штормовой бурей. Он напряжен и выглядит так, что хочется заранее спустить на воду спасательную шлюпку.

— Спасибо, – бросаю безэмоционально и тянусь за туркой.

Она здесь есть, Барковский не ошибся.

И пакет с зернами.

Горьковатый аромат сразу заполняет пространство, стоит только раскрыть его.

— Ты будешь? – спрашиваю Третьякова, отмеряя ложкой порцию.

— Лебедев вышел на связь.

Я ловлю его темный взгляд и чувствую, как тоже напрягаюсь всем телом. Заготовленная шлюпка бьется пустая по волнам…

— Что он сказал? – спрашиваю Германа, потому что он тянет с подробностями.

— Он хочет тебя, – выдыхает Третьяков. – Он решил, что я выкрал тебя, чтобы выторговать себе жизнь. И он готов заплатить за тебя. Любую цену.

— Лебедев вышел на связь.

Главное, что я слышу. Этого хватает, чтобы по венам разлили ледяную воду. Потом доходят другие фразы Германа. Он как будто сам не верит, что только что произнес. Его плечи напряжены, челюсти сжаты, а голос звучит хрипло.

Я теряюсь, пытаясь осмыслить его слова. Я чувствую, как Герман смотрит на меня. Его взгляд колючий, сосредоточенный, и я знаю, что он еще не сказал всего.

— Что у тебя было с ним?