Книга Жестокие чувства, страница 78 – Агата Лав

— Ты не можешь решать за меня! А если я сама захочу вернуться к нему? – спрашиваю с вызовом и сама вздрагиваю от этих слов. Потому что это ложь. Чистый блеф.

Третьяков вскидывает голову. Его взгляд становится черным, как ночное беззвездное небо.

— Тогда я убью его.

— Так просто?

— Так просто.

Наступает тишина. Давящая. Леденящая.

Он же не шутит…

Наоборот, в его глазах я вижу, что он многое недоговаривает и готов на страшные поступки.

Это все меняет, действует на меня. Вся моя злость вдруг выцветает. Словно и не было обжигающих эмоций, остаются только внутренняя пустота и осознание. Я смотрю на него и вижу, как сильно его выкручивает. Он совсем запутался, до предела, его как будто сорвало с резьбы.

— Тебя несет, – выдыхаю ему в лицо.

А потом поднимаю ладони и дотрагиваюсь до его лица. Сперва осторожно, словно боюсь спугнуть или донести неправильный посыл неверным касанием. Я не хочу сейчас играть в грубость, не хочу ничего доказывать, вырываться или дразнить его, я хочу остановиться. Выдохнуть одновременно. Так, словно у нас одно дыхание на двоих.

— Не играй со мной, Лина…

Он снова повторяет эту фразу.

Только это больше не приказ, а просьба.

Почти мольба.

Звучит как капитуляция. Ведь его грубые мощные руки умеют намного меньше, чем мои, нежные и слабые. И он это знает. Признает. Потому что сейчас я могу одним прикосновением окончательно столкнуть его в бездну, довести до безумия. Я и правда так глубоко вросла в него, в самую сердцевину сердца, что могу сломать.

— Я не играю, – произношу тихо и веду пальцы выше, очерчивая острую линию его скул. – Я хочу, чтобы ты закрыл глаза.

— Хочешь провести еще один сеанс? – он слабо усмехается.

— Нет. Хочу, чтобы ты перестал смотреть на мои губы.

Его взгляд то и дело возвращается к ним, и я вижу, как его накрывает мучительная пелена. После моих откровенных слов Герман не может не думать об этом. О том, что я делала этими губами для Лебедева. Что позволила ему, пока делила с ним одну постель…

— Мы оба запутались, – добавляю голосом, который кажется мне чужим, он звучит из тех времен, когда я умела разговаривать с Германом с невесомой лаской. – Нанесли друг другу раны, с которыми теперь не знаем, что делать.

Мы слишком долго молчали, слишком многое держали в себе. И теперь из нас все вырывается. Без фильтров, без тормозов.

Я веду пальцами по его бровям, словно это часть расслабляющего массажа, и Герман сдается и прикрывает глаза. Я не тороплюсь, позволяю себе не придумывать, что сказать дальше, не подбирать судорожно правильные слова. Тишина больше не кажется давящей, и я позволяю ей задержаться между нами. Иногда в ней больше правды, чем в самых ярких признаниях. Иногда даже в сомнениях больше правды. Потому что за смятением и паузами стоят чувства, настоящие эмоции, с которыми не получается совладать, они оголены и не дают быстро сформулировать мысли. А вот ложь зачастую лежит на поверхности или умело заготовлена заранее, чтобы тут же слететь с губ.

Я сама играла в эту игру. Когда я решила уйти от Германа, я до часа икс придумала все слова, которые произнесу, чтобы уговорить его поехать отдыхать в уединенное место и расслабиться под мой убаюкивающий голос. У меня был план. Та самая ложь.

А сейчас у меня нет ничего. Кроме этого момента. Кроме чувства, что под моими пальцами крошится корочка льда. Хотя со мной тоже что-то происходит. Я вспоминаю другую сторону своей уязвимости. Ведь дело было не только в страсти, не в диком пламени, в которое меня умело бросал Третьяков, покрывая грязными поцелуями и растирая пальцами мою кожу. Была и нежность. И что-то истинное, редкое, почти не уцелевшее в этом мире.