Книга Магия найденных вещей, страница 176 – Мэдди Доусон

— Да, но о чем ты думаешь?

— У меня есть два свадебных платья, – отвечаю я. – Собственно, в этом-то и проблема. Вернее, проблема не в платьях, а… Я не знаю, как объяснить.

— Я тоже не знаю, зачем ты купила второе платье, если первое так чудесно тебе подошло. А ты его даже и не надела, – качает головой Тенадж.

— Слушай, – говорит папа. – Платье – дело десятое. Но если ты передумала выходить замуж за Джада, то так ему и скажи. Да, это будет непростой разговор, но тебе нужно сказать ему правду.

— Папа, – я всхлипываю, – папа. – И тут у меня льются слезы. Горячие, горькие слезы. – Ты можешь просто меня обнять? И сказать, что все будет хорошо?

— Да, могу.

Тяжело переступая с ноги на ногу, он подходит к изголовью кровати. Такой большой и неуклюжий. Такой нескладный в своем нарядном костюме, который явно ему тесноват. Кажется, именно в этом костюме он был на свадьбе у Хендрикса миллион лет назад. Папа садится на краешек кровати. Я тоже сажусь, кладу голову ему на плечо и плачу навзрыд. Впервые в жизни я плачу на папином плече. Пачкаю тушью его костюм. Это плохо – испортить костюм отца невесты перед самым началом свадебной церемонии!

— Вот что мне было нужно. – Я утыкаюсь носом в лацкан его пиджака. – Только чтобы ты меня обнял и сказал, что все будет хорошо.

— Господи, Фронси. А я всегда думал, что, если я буду нежничать, ты расплачешься еще пуще. В детстве ты была плаксой.

— Конечно, я была плаксой! Я скучала по маме.

— К тому же, Роберт, слезы нам не враги, – говорит Тенадж. – Ей было о чем поплакать. Мы с тобой, если помнишь, наломали немало дров.

— Иногда люди плачут и плачут и просто не могут остановиться, – говорит он.

— Неправда, – качает Тенадж головой. – Люди всегда прекращают, когда им дают выплакаться до конца.

— Папа. – Я чуть отстраняюсь и смотрю на него. – Я не хочу выходить замуж за Джада. Теперь ты меня ненавидишь?

— Нет, вовсе не ненавижу. Я просто…

— Можно я возьму слово? – перебивает его Тенадж. – Правильный ответ будет такой: «Я тебя очень люблю и теперь даже больше, чем прежде». А потом ты ей скажешь, что она поступает смело и искренне, что она слушает свое сердце и не отступается от своей правды, и что ты ей гордишься. И вы вместе спуститесь к гостям, и…

— Можно дальше я сам?

— Ладно, – подмигивает мне мама. – Рада была повидаться, Роберт. Фронси, если потребуется подкрепление, зови меня. – Она горделиво выходит из комнаты.

Мы с папой остаемся вдвоем. Сидим рядышком на кровати. Он держит руки между коленями – большие, натруженные, огрубевшие от работы фермерские руки, с уже несмываемой грязью, въевшейся глубоко в складки кожи на сгибах пальцев. Краснота на верхней половине его ушей не сходит никогда. Лицо навечно обветрено от многолетней работы на улице. Его голубые глаза постоянно налиты кровью.

— Вот что я тебе скажу, – говорит он своим хрипловатым суровым голосом. – Я тебя люблю и всегда буду любить, что бы ты ни решила. Я… и правда очень тебя люблю. И я знаю, что говорил это редко. Может быть, слишком редко.

— Да, слишком редко. В глубине души я всегда знала, что ты меня любишь. Пусть даже внешне это не проявлялось.

— Да. Внешне не проявлялось.

— Я не уверена, до какой степени простирается эта любовь, – произношу я. – Например, если я ничего не решу до конца дня, ты все равно будешь меня любить?