Онлайн книга «Бруклинские ведьмы»
|
— Я думал, что осилю все это, — говорит он. — Правда думал. Я люблю тебя, но… — Замолчи, пожалуйста. Может, и есть фразы хуже, чем те, что начинаются со слов: «Я люблю тебя, но…» — да только я их не знаю. — Ты права, — отвечает он. — Прости. — И прекрати извиняться! Боже! Не говори, что ты меня любишь, и не говори, что ты сожалеешь! Ты меня, на хер, предал и знаешь об этом! Сколько времени ты уже об этом знаешь? Сколько, Ноа? Ты знал, что не хочешь жениться, все время, пока мы организовывали свадьбу, но ничего не сделал, не остановил подготовку! Ты позволил мне пригласить всех этих гостей и заставил их ждать, хотя уже много недель знал, что не можешь на мне жениться! Да кто ты после этого? — Я хотел… — Даже не заикайся о том, чего ты там хотел! Ты врал мне, ты поставил меня в дурацкое положение, а теперь бросаешь меня ради какой-то фантастической поездки, которая случайно тебе подвернулась! И когда я говорю, что люблю тебя и буду тебя поддерживать, ты от меня отворачиваешься. Как будто я вещь какая-то, которую можно просто в окошко выбросить! Как балласт! — Ты вовсе не… — Я сказала, заткнись! У тебя нет никакого права говорить мне, кто я и что я. Послушай, козел, я готова отдаться тебе всем сердцем, всей душой и вместе с тобой воплощать наши мечты в реальность. Всегда приходится чем-то жертвовать! Никто не бывает постоянно счастлив! Посмотри на моих родителей. У них очень удачный долгий брак, но ты же не думаешь, что они были счастливы каждый день своей совместной жизни? Так вообще не бывает. Над отношениями надо трудиться, а труд потому и называется трудом, что приходится прилагать усилия! Нет, произносит Ноа, и его глаза делаются глянцевыми от грусти, — нет, твои родители явно несчастливы. И мои тоже. В том-то все и дело. Я не хочу такой жизни. — Да пошел ты на хер! — ору я. Он улыбается печальной понимающей улыбкой, а потом машет мне на прощание и уходит. Все, что нас окружает, приходит в неистовство, влажный тяжелый воздух наполняется криками и визгом, животные делятся на два лагеря и начинают швыряться листьями и орехами, хрипло споря, вероятно, о противостоянии любви и труда. Я резко сворачиваю с тропы и спускаюсь под гору другим путем. Я яростно вышагиваю, опустив голову, и меня не заботит, увижу ли я снова наш отель, или Ноа, или самолет, на котором мне предстоит вернуться в Калифорнию. Мне хочется броситься со скалы в океан. «Ох, остановись уже. Все с тобой будет хорошо», — говорит мне внутренний голос. «Никогда со мной не будет все хорошо», — отвечаю я. Но голос смеется: «Нет, с тобой абсолютно точно все будет хорошо. Тебя ждет большая жизнь. Большая, громадная песнь жизни». И я говорю в ответ: «Да что это вообще значит?» Как только мы возвращаемся в нашу квартиру в Берлингейме, где прожили полгода, Ноа немедленно съезжает. Он считает, что ему лучше пожить у друга, потому что — представьте себе! — чувствует себя слишком виноватым, чтобы видеть меня. Ему требуется наказать себя за то, что он так со мной обошелся. Мне тошно смотреть, как он упивается этими своими страданиями — и сам себе кажется героем, этаким негодяем с угрюмым взглядом, парнем, который постиг свою порочную сущность, признал поражение и закрыл глаза в сладком самобичевании. |