Книга Что осталось от меня — твое, страница 26 – Стефани Скотт

— Ничего, детка, ничего, все в порядке, все хорошо, — шептала она, слегка покачиваясь вместе со мной взад и вперед. А я, задыхаясь в коротких и горьких всхлипах, уткнулась носом ей в шею и залила слезами ворот ее белой рубашки.

Женщина все еще сидела со мной на полу, когда распахнулась дверь и на пороге появился дедушка. Никогда в жизни я не видела его таким сердитым.

СВЯЗУЮЩИЕ УЗЫ

Я очень хорошо помню, где именно стояла в тот момент, когда раздался звонок из Министерства юстиции. Помню каждую деталь в кабинете дедушки. В его доме я прожила почти всю свою жизнь. Повесив трубку, я еще долгое время стояла не шелохнувшись и смотрела на ковер. На ковре тут и там валялись куски белого шпагата, и целый моток лежал под креслом дедушки. В кончиках пальцев начало слегка покалывать. Я потерла ладони, словно пытаясь таким образом стряхнуть оцепенение.

Шпагат сделан из упругой, плотно скрученной бумаги и извивается, как змея, когда вы пытаетесь связать его. На выпускных экзаменах в Верховном суде все наши рукописные работы должны быть аккуратно сшиты. Я не знаю человека, которому когда-либо приходилось заниматься юридической практикой, кто не провел бы часы и дни, связывая и развязывая эти узлы. Потому что, если вы не умеете правильно сшить экзаменационную работу, считайте, вы провалили не только экзамен, но и весь учебный год. В напряженной атмосфере экзаменационного зала неизменно слышен шелест бумаг, затем постукивание — пачку листов следует выровнять, — после чего воцаряется тишина: студенты склоняются над рукописями, чтобы надежно стянуть страницы петлями шпагата и накрепко завязать его узлом.

Экзамены закончились недавно, так что обрывки шпагата все еще были разбросаны по полу. Телефонный звонок, неожиданно прозвучавший в кабинете деда, ворвался в мой нынешний день и вытолкнул в прошлое. Звонившая упомянула имя мамы, которая была мертва вот уже двадцать лет.

Стоя возле дедушкиного стола, я снова подняла трубку, перезвонила в Министерство юстиции и попросила соединить меня с отделом пенитенциарной службы. Но там ответили, что не могут предоставить никаких сведений, поскольку мое имя не числится в списке тех, кто имеет право на получение информации о данном заключенном. Я сказала, что несколько минут назад мне звонил их сотрудник, но разговор прервался. Однако человек на другом конце провода был настроен скептически:

— Наши сотрудники ответственно относятся к своим обязанностям, госпожа Сарашима. Если бы разговор прервался по техническим причинам, вам обязательно перезвонили бы.

Это правда, Министерство юстиции не допускает небрежности в работе. И если звонившая попросила позвать господина Сарашиму — значит, ни с кем другим она говорить не будет. В первый момент я подумала, не позвонить ли дедушке, но затем представила, как он сидит со своими друзьями в онсэне, в бассейне с горячей водой, их головы повязаны белыми полотенцами, приятели шутят, пересказывая друг другу старые байки, и поняла, что не стану задавать ему вопросы о погибшей дочери.

Я медленно направилась к книжным полкам, глядя на перевязанные бечевкой пухлые папки, где находились материалы по самым важным судебным делам дедушки. Рядом стояло несколько тоненьких белых папок с моими учебными отчетами. Я пробежала пальцами по корешкам книг на соседней полке — поэзия, романы, пьесы — и наконец дошла до ряда папок-скоросшивателей, в которых хранились семейные документы: свидетельства о рождении, медицинские страховки, банковские счета. Бумажный след, оставляемый событиями нашей жизни, тянулся от деда через маму прямиком ко мне. Все, касающееся нас, находилось здесь, но я никогда не видела даже намека на присутствие в нашей семейной истории человека по имени Каитаро Накамура.