Книга Заброшка, страница 200 – Эра Думер

По ребрам, как по проклятому ксилофону, отбивался ритм ее последних слов: «Не покидай меня. Останься со мной».

— Не надо так, – произнес я, сдавив переносицу. – Мне же больно.

— Ладно-ладно, не плачь только. – «Вера», к моему облегчению, перекатилась в новый облик.

Внешность ядра сознания вызвала у меня приступ саркастических поклонов и ужимок.

— Вот уж угодил, милсдарь! Не моя девчонка – так дохлый единорог, получается? У меня настолько плохо с фантазией?

Жасминовый Рис III, собственной персоной, переступала литыми копытцами. Ее шерсть, хвост и грива с проблесками седины, больше напоминавшей праздничное конфетти, безупречно укладывались в картину чокнутого мира. Подумалось, что палитра домов подстраивалась под градиент ее облика, словно так и задумывалось. Кем? Мной, наверное.

Я тут, вроде как, царь, бог и дата-сайентист.

— Почему здесь все так убого выглядит? – я махнул в сторону однотипных домов. – Ветер не дует, ничем не пахнет. Стерильно.

Ее Копытчество вильнула ушами и роскошным хвостом, словно отгоняя насекомых, и ответила с благонадежной улыбкой в голосе:

— Ты между рассветом и закатом. Светом и тьмой. Сциллой и Харибдой.

— Ну да, ну да, между утренней и вечерней звездой, как тот-самый-парень, про которого не принято говорить в приличном обществе, – усмехнулся я. – Одним словом, нестабильная тварь.

— Делаешь вечный выбор между благом и тьмой. Но совершая зло, творишь, вопреки законам логики, добро. Твоя благодетель маскируется под слоями грязи – тебе приходится обмазывать бриллиант дерьмом, чтобы спрятать его среди навоза. Такая преданность идеологии… вдохновляет и вводит во искушение. Туше.

— Никаких выборов я уже не совершаю, – с улыбкой парировал я. – Перед тобой божок, списанный в тираж.

Единорог кивнула, соглашаясь. Она цокнула копытами и загарцевала в сторону здания, на которое я сразу и не обратил внимание: до тошноты прямой забор вел к дому в конце дороги – белому с красной крышей. Откуда появилась дорога посреди лужайки и куда делись остальные дома, я уже не пытался уложить в своей чрезмерно рациональной для такой забористой дряни башке.

Жасминовый Рис неспешно цокала копытами, а я наблюдал, как кучевые облака, что также возникли из ниоткуда, собирались над тем домом, клубились, окружая красную черепицу и белоснежный камень. Облачная обитель.

Обитель вечности.

Где не будет ничего. И «ничего» тоже не будет. Как и меня самого.

— Я не хочу, – взъерепенился я и попятился назад, но уперся в Жасминовый Рис. Единорог подтолкнула меня мордой в спину. – Нет. Я не могу уйти. Мне плевать на себя, но Вера в смертельной опасности, а я ее страшно люблю, понимаешь? Я не должен бросать ее вот так. Это низость для мужчины. Это трусость. Дезертирство! Если ты – часть меня, ты должна понять.

Ее Копытчество непреклонно пошла дальше. Дом превратился в черный прямоугольник, словно кто-то вырезал кусок из картонной декорации. Я ужаснулся, а Жасминовый Рис обернулась и тоном, раздираемым несусветной тоской, произнесла:

— Разве ты еще не понял, Ян? Тебя уже не стало. Мы уходим навсегда. Не останется даже пепла от горящей арки Януса. – Жасминовый Рис пошла дальше, и неведомой силой меня потянуло за ней – чтобы я нырнул в черный прямоугольник, в ту полоску, разделяющую год рождения и символ бесконечности. – Мы растворимся в вечности, словно нас и не было.