Книга Familia. Две женщины, две правды, одна тайна, страница 160 – Лорен Э. Рико

Ранья кивает и едва заметно разводит руками.

— Вот и вся история, дамы. Ваша история – история вас обеих. И, поскольку она принадлежит вам, вы вольны делать с этой информацией все, что захотите. Но вам необходимо кое-что учесть, прежде чем вы решите, делать ли это достоянием гласности или нет.

— Хорошо, мы вас слушаем, – отвечаю я за нас обеих.

— Не исключено – и, более того, весьма вероятно, – что, если вы сделаете эту историю достоянием гласности, из нее мигом раздуют сенсацию. Вы думаете, что сможете этим управлять, контролировать информационные потоки, но, поверьте мне, вам это не удастся. Это просто слишком лакомая новость, к тому же история исчезновения Марианы стала у нас чем-то вроде фольклора. Это попадет на первые полосы газет, об этом будут трубить во всех СМИ – и национальных, и, быть может, даже мировых. И когда это произойдет, наружу выйдет все. Каждая грязная деталь. Люди начнут всем нам перемывать кости. Они будут судить вас, судить вашу семью, они будут судить работу полиции. Они будут бросать обвинения и строить догадки. И хотя у многих ваша история вызовет симпатию, найдется столько же тех, кто будет называть вас обманщицами или решит, что супруги Ди Марко были преступниками. Мисс Руис, они вытащат на свет Божий прошлое Альберто и все, что после исчезновения Марианы произошло уже с вами. От тайны вашей частной жизни не останется и следа, репортеры будут вынюхивать о ней все, пока эта тема будет представлять интерес для публики.

От этих последних слов у меня кровь стынет в жилах. Не может же он в самом деле иметь в виду всё, не так ли? Я смотрю на Гэбби и по ее лицу вижу, что ей так же не по себе, как и мне самой.

— Ты в порядке? – спрашиваю я.

— Да. – Она кивает. А затем качает головой: – Нет – вообще-то нет, не вполне. А ты?

— Я тоже не очень.

— Я не могу… – начинает она.

— Думаю, я не… – говорю одновременно с ней.

Это совсем как та наша первая встреча в ее отеле. Неужели это в самом деле происходило всего неделю назад?

— Исабель, – говорит она, – я… я не могу так поступить с ними… с моими родителями. Все эти годы они хранили мою тайну и ограждали мое личное пространство. Я не могу допустить, чтобы они… не могу допустить, чтобы наша жизнь превратилась в какой-то дешевый слащавый телевизионный фильм.

В разговор снова вступает Ранья и смотрит при этом прямо на меня.

— Я знаю, что сам он этого не скажет, мисс Руис, но это сделаю я, – начинает он, кивком показав на Мигеля, сидящего рядом со мной. – Все это очень легко извратить, превратив во что-то неприглядное, и повернуть дело так, чтобы выставить детектива Альвареса некомпетентным в том расследовании, которое он тогда проводил. Могут найтись и те, кто будет требовать провести разбор всех его тогдашних действий. И даже годы спустя это может запятнать безупречную репутацию замечательного полицейского… и замечательного человека.

Я поражена той искренностью, которая звучит в голосе Раньи. Искренностью, которую невозможно подделать. Искренностью, которая говорит мне, что он питает к Альваресу такое же уважение, как и я сама. А мое уважение к нему очень велико.

Когда я поворачиваюсь к Мигелю, он сидит, уставясь на свои руки, сложенные перед ним на столе.

Есть только одно решение, которое я могу принять.