Книга Смертельная глубина, страница 46 – Уилл Дин

Занавески задернуты, и личные лампочки гаснут одна за другой. Никто не желает друг другу спокойной ночи, потому что мы не бойскауты и потому что о спокойствии говорить не приходится. Наше жилище похоже не на палату в лагере, а на тюремную камеру, разве что у заключенных условия получше. Им можно выходить на прогулку и покупать еду в киоске. Им можно звонить близким, и те их поймут. Это очень несправедливое сравнение, я понимаю. Мы выбрали такую жизнь, и нам отлично платят за работу. Целая очередь аквалангистов только и ждет, чтобы занять наше место, даже после такой трагедии, как сегодня. И теперь, я так полагаю, у одного из самых опытных, обучившихся и получивших допуск из этих желающих появится шанс это сделать.

Я не могу уснуть.

Теперь, когда мы потеряли Пакетика, все пошло наперекосяк.

Бывают недели в баке, которые пролетают молниеносно. Рутинная работа, еда, которую кто-то уже приготовил, посуда, которую не нужно мыть. А бывают дни, которые тянутся вечно. И сегодня один из них. Нюхая наволочки и желая спокойной ночи фотографиям, которые прикреплены к стене камеры, я прикусываю щеку, чтобы не развалиться. Я так по ним обоим скучаю. Скучаю по тому, чтобы мыть им голову, читать сказки, ворчать, чтобы доедали побыстрее. Я вжимаюсь лицом в подушку и вдыхаю запах своих детей. Камера жаркая, влажная и запертая, но здесь лучше, чем в тюрьме.

Спросите, откуда я это знаю.

Личное отгороженное пространство. Я лежу, справа от меня – изогнутая металлическая стена, снизу – койка Джамбо, надо мной – изогнутый металлический потолок, слева – занавеска. Я могу потянуться и дотронуться до остальных. Я на своей койке внутри барокамеры, которая расположена на ветшающем СОВР где-то в Северном море.

Если бы меня спросили, я бы предположила, что Майк и Джамбо уже вырубились. Спок, Андре и я обычно крутимся, вертимся, размышляем, переживаем. Майк и Джамбо могут, по-моему, уснуть в любых условиях.

Видимо, у них чистая совесть.

Жизнь в море влияет на циркадные ритмы настолько сильно, что это сложно осознать. Месяц, проведенный здесь, – это двадцать восемь закатов и рассветов, которые мы пропустили. Отсутствие воздуха в течение четырех недель. Никакого ветра или перемен погоды. Мы даже луну не можем видеть, а это одна из базовых человеческих потребностей. Один водолаз в Мексиканском заливе сказал мне, что это все равно что оказаться запертым в казино в Лас-Вегасе – без окон, без естественного освещения и с кислородом, поступающим через вентиляционные отверстия, лишь бы никто не отвлекался от азартных игр. Думаю, примерно так оно и есть, только с гелиоксом.

Мы рискуем жизнями ради того, чтобы получить средства к существованию.

Деньги, острые ощущения и дух товарищества в обмен на крайне невыгодное положение.

Когда в прошлом году я рассказала Андре о своем недолгом пребывании в окружной тюрьме Оклахомы, он ответил, что никогда даже не дрался по-настоящему. Я хмуро посмотрела на него. Серьезно? Он сказал, что в любом затруднительном положении может отговориться. Умения забалтывать и угрожающего роста всегда было достаточно.

Я попала в заварушку в разливухе неподалеку от трассы I-240. Обычно я приходила туда, чтобы восстановиться после декомпрессии. У меня дома был кубинский любовник-басист, который ждал меня после нескольких недель, проведенных в море. Думаю, я могла бы назвать его бойфрендом. Он был порядочный парень, молодой вдовец. Но перед встречей с ним после работы на нефтяных месторождениях я нуждалась в паре ночей, проведенных в одиночестве. Мне требовалось настроиться на сухопутный манер. Переключиться с так точно и повторите на разговоры о чувствах и обсуждение того, какую еду мы закажем на дом. С жив, сыт и ладно, что расшифровывается как «все штатно» и, как я слышала, используется бывшими заключенными, ветеранами и теми, кто работает в море, – на реальную жизнь и все ее неизбежные сложности.