Книга Урок обольщения, страница 12 – Валерий Шарапов

Пока Акимов прикидывал, как бы половчее свалить из кабинета, Севка вдруг сам заговорил:

— Вы, что ли, теперь меня пугать будете?

— Нет.

— Воспитывать?

— Нет.

— Вот и не старайтесь. Ничего не скажу.

— Хорошо, не стану. А о чем ты ничего не скажешь?

Севка прищурился:

— Так-таки не знаете? Про синьку в поливалке?

— А, это да, знаю, — признался Сергей. — Так а ты при чем? Шофер нахулиганил…

Мальчишка обиделся:

— Да прям ща! Куда ему… — Спохватился, замолчал.

Что-то такое царапнуло, Акимов поковырялся в памяти: «Кто за рулем был… так, стоп. Антоша Сладков? Вроде да».

Вот воистину — говорящая фамилия. Вроде бы шоферил на такси, за что-то спустили на окраину. Сам весь белый, круглый, румяный, прямо херувимчик сахарный. Видя тебя, здоровается так, точно всю жизнь ждал, как бы поздороваться, вот-вот растает, как рафинад в чае. Женат, девочка недавно родилась.

Как-то почему-то всплыла в памяти сначала Севкина мамаша — тетка сорока пяти лет, властная, ядреная, про каких говорят — черт-баба. Ну а потом пришла и версия. «Так. Кто ж ее знает? Попробуем». Акимов взял табуретку, поставил прямо перед мальчишкой — тот удивился, но отодвигаться не стал, — уселся. Выдержал паузу. Достал папиросы, протянул Севке. Тот потянулся было, но руку одернул:

— Я не!..

— Это я сплоховал, — «спохватился» Сергей, закурил сам. За дверью, в коридоре, вскипела хозяйка кабинета, но тут ничего не поделаешь. Подымив и помолчав как следует, Акимов наконец спросил: — Из-за Сладкова ты все это устроил?

Вспыхнули толстые щеки, как два помидора, Севка раздулся, упер глаза в пол. Теперь и уши горели сигнальными фонарями.

— Ну же, — подбодрил Акимов, — будь мужиком.

— Я мужик, — буркнул мальчишка, — да.

И тотчас взорвался, зашептал жарко, косясь на дверь:

— А че он! Чуть что — уже ползет к мамке в кабинет, клоп ушастый, чаи гоняет! Дома ждут его, а он до ночи у нас торчит, а мне, — Севка изобразил тараканий сладкий голосок, — «поди за мороженым сгоняй, погуляй еще, Севушка…». Тьфу, пропасть! Ни стыда ни совести! Гнать таких надо, топить, как кутят!..

«Ох и разобрало мальчишку. Хотя какой там, уже мужик. С пониманием, с честью и совестью. Н-да. Все ясно, неясно, что делать?» Акимов аккуратно затушил папиросу, поскреб подбородок.

— Слушай, Севастьян… Фомич, верно?

— Так, — буркнул тот.

— Может, Сладков тебе там, ну… подзатыльник выдал, уши надрал?

Севка чуть не сплюнул, но сдержался:

— Да где ему, каше-размазне.

Акимов настаивал:

— А ты припомни. Может, в шутку?

Мальчишка подумал, протянул:

— Ну-у-у-у, вроде было что-то. Я ему с глазу на глаз сказал пару ласковых, он в крик, но тут маманя пришла, и он так сладенько потрепал по башке, потом в ухо стреляло. Так-то все.

…В коридоре налетела Сергеевна, сияя, расцеловала в обе щеки:

— Золотой человек, спасибо!

Тут получилась неловкая сцена, потому как вернулось руководство и сказало:

— Ай-яй-яй.

Введенская, изобразив страх и раскаяние, канула в свой кабинет закреплять Палычев оперативный успех. Сорокин сунул подчиненному пачку конвертов, газеты оставил себе:

— Совсем почтальоны оборзели. Встретила на пути со станции, всунула, говорит: сами донесете. Глянь, что там из срочного.

Акимов оттащил почту себе на стол, втайне радуясь, что теперь «текучка» не так будет в глаза бросаться, принялся разбирать.