Книга Венецианский роман, страница 118 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

И я сразу увидела огромную диспропорцию между таким острым страданием и тем, кто его вызвал: человек, которого я знала только три дня, которого я вообще бы не узнала, если бы летела другим рейсом или если бы вышла на эту проклятую площадь Сан-Бартоломео на полчаса позже. Это невыносимо, просто абсурдно быть в таком состоянии (вся перевернутая, несчастная, опустившаяся; хуже, чем «Покинутая» у Сандро Боттичелли) из-за какого-то человека, блуждающего или не блуждающего по миру. О, как я хотела бы (если бы только могла) дать ему сейчас уйти, не прощаясь, никогда больше его не видеть и не думать о нем – будто я его никогда и не встречала.

Аккуратный летописец не преминул бы отметить, что именно у входа на этот мостик на один короткий миг (со всеми смягчающими обстоятельствами) я отреклась от мистера Сильверы.

Мистер Сильвера не произнес до сих пор ни одного слова, но он знает, что обязан прервать это тяжкое молчание. Это он покидает ее, это он меньше чем через пять часов сядет на новый корабль и отправится к новым людям и новым землям, а ей придется в одиночестве возвращаться к своей прежней обычной жизни.

Однако мистер Сильвера продолжает беспомощно молчать; как будто все слова всех его языков покинули его. Он тоже машинально шагает в каком-то оцепенении; он не находит силы противостоять тому, что они видят на своем пути: витрина скобяной лавки; старик, несущий плохо перевязанный пакет; мокрая афиша, объявляющая о концерте для кларнета в театре «Фениче»; парнишка, который, сидя у руля, правит грузовой баржой. Беззащитный, подавленный, мистер Сильвера начинает испытывать огромную, ужасную жалость ко всем: к хозяину лавки, который годами трудился, экономил, влезал в долги; к парнишке, который в воскресенье приплывет на континент и помчится куда-то на своем «кавасаки»; к старику, с которым плохо обращается невестка; к кларнетисту, который не обладает достаточным талантом и никогда не будет выступать на сценах Вены или Нью-Йорка; все это, абсолютно все, сжимает ему сердце. И даже – мистер Сильвера вспоминает английское слово – breaks, это разбивает ему сердце.

Может быть, прервать это тягостное молчание и сказать, что все в жизни – heartbreaking?

Мистер Сильвера втаскивает одну ногу, потом другую на ступеньки очередного мостика. Он знает, что должен помочь своей спутнице пережить драму, обязан найти слова утешения, сделать так, чтобы она поняла, что причина его всеобъемлющей нежности и жалости – это она, что эта жалость и нежность – именно к ней. Но он по-прежнему смиренно молчит, кое-как волоча ноги. Он осознает, что такая беспомощность есть следствие его давней привычки к уклончивости, его вечного балансирования между косвенным и поверхностным. Но это не избавляет его от угрызений совести. В нужный момент он не способен помочь тому, кто в нем нуждается, – вот к какому выводу он приходит на середине мостика.

По каналу несется серая моторка, на борту которой – мужчина и ребенок, и мистер Сильвера провожает ее взглядом; он охвачен волнением от простой мысли: завтра ребенок будет снова делать уроки, а отец – мастерить полку для кухни…

— Послушай…

Мистер Сильвера оборачивается, удивленный, и видит, что она остановилась и обращает к нему спокойную улыбку.