Книга Венецианский роман, страница 125 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Подожди меня, ладно? – говорит она весело. – А пока закажи что-нибудь.

И уходит, пробираясь между столиками.

К мистеру Сильвере подходит хозяин, которому достаточно одного быстрого взгляда, чтобы распознать значительную личность, играющую роль ничем не примечательного человека; такие люди время от времени появляются в его знаменитом заведении. Он сам выбирает ему столик, сам принимает заказ и уходит выполнять его.

Оставшись один, мистер Сильвера зажигает сигарету и осматривается. Он замечает недалеко от себя смятую газету, лежащую на пустом стуле, наклоняется и берет ее; оказывается, что это шведская газета трехдневной давности, он аккуратно складывает ее и кладет в карман.

На завтра, думает он.

Она все еще стоит внизу и, как все в баре, оживленно болтает, поправляя иногда свои волосы, смеется со своими знакомыми, и мистер Сильвера сожалеет о том, что не сумел записать ее голос на пленку.

И у него не останется даже ее фотографии.

Но фотография (а в прежние времена это была бы миниатюра, камея, прядь волос в медальоне) быстро тускнеет, в ней остается не больше жизни, чем в старой газете из Стокгольма, из Гонконга или из Каракаса.

Приходит официант с набором разнообразных закусок – холодных и горячих – и с чайником, который мистер Сильвера предусмотрительно заказал. А она, вернувшись к их столику и бросив свою сумку на пустой стул, говорит:

— Ну и зануды, извини меня.

Потом рассматривает поднос и комментирует:

— Гм, чудесно! Но, может быть, без чая; на сегодня уже достаточно, это слишком… – она ищет слово и с улыбкой добавляет: – Слишком оздоровительно, ты не находишь? Что может быть лучше мартини? Здесь они готовят божественные коктейли, – прибавляет она, обращаясь скорее к официанту, нежели к нему, нарочито легким светским тоном, с переливающимися модуляциями.

Но это продолжается недолго – лишь пока она пробует закуски и с видимым блаженством отпивает несколько глотков божественного напитка.

— Совсем неплохо, – произносит она с наигранным интересом.

— Да, замечательно, – соглашается мистер Сильвера.

Они в молчании грызут какие-то изысканные шарики из поленты до тех пор, пока становится невозможно скрыть, что им обоим не до еды.

— Попробуй еще это.

— Спасибо, не могу.

— Но потом ты будешь голоден.

— Не думаю. А в крайнем случае всегда найдется немного печенья.

— А тебе случалось быть по-настоящему голодным? Так, чтобы наброситься на сырую репу, к примеру, или поджаренную на вертеле мышь?

— Да, случалось.

Они больше не едят, больше не пьют. Не разговаривают. Она откидывается на спинку стула, глубоко вздыхает.

— Давид, ты мне совсем не помогаешь, сейчас ты – Еврей Молчащий.

— Я хочу тебя всю, – шепчет мистер Сильвера.

Теперь молчит она, долго.

— Так что ж ты молчишь?

Ее неуверенность и робость пропали; в ее состоянии, когда кажется – сделай одно резкое движение, и все разлетится на кусочки, – нужные жесты сделались естественными и легкими.

— Да, ты прав; это то, что нужно. Только не в нашем отеле, поищем другое место, другую гостиницу.

Это чтобы все было другим, думает мистер Сильвера, чтобы можно было запомнить или, наоборот, забыть, в зависимости от того, как получится.

И они отправляются в паломничество по улицам Венеции, которые в этот час заполнены людьми, настоящий муравейник; они легко вливаются в толпу венецианцев, возвращающихся с работы, у каждого своя конкретная задача: кило сахара, бархатная юбка, визит к золовке, встреча с подружкой, выпить омбру-другую с приятелями.