Книга Венецианский роман, страница 128 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

От набережной Мараведже к набережной Нани, оттуда – к Понте-Лунго, а оттуда, наконец, к Ца́ттере. А там впереди, анфиладой огней в темноте, виднелся длинный и узкий остров Джудекка.

Канал появился неожиданно для них: широкая вытянутая темная полоса воды. Ему было явно неуютно между границами земли, ведь он уже выходил в открытое море, равнодушное к минутному пересечению катеров, готовое принять большие винты и глубокие, обросшие раковинами кили настоящих кораблей.

— Где стоит твое судно? – спрашивает она.

— Отсюда не видно. Вон там, за складами.

— Как оно называется?

— «Мари-Жанна».

— Какое оно, большое, маленькое? Белое, как то, которое шло на Корфу?

— Это грузовое судно. Среднего размера. Черное с двумя желтыми полосами.

— И когда оно отходит?

— Мне сказали, в одиннадцать часов.

Постепенно они погружались в глубину квартала Ца́ттере. Оставалось запомнить: справа улица Тревизан. Потом здание бывшего морского вокзала с несколькими освещенными окнами. Потом улица Картеллотти. Потом улица Ма́сена. Черные, пустые щели, где нет ничего неожиданного и нечего ждать чуда. Вдоль берега – чахлые деревца, скамейки; бежит трусцой шелудивый пес, повернув голову к каналу и нюхая воздух.

Оставалась еще улица Мертвых.

Вдали и вблизи слышались пароходные сирены. Стал отчетливо виден земляной вал, возвышающийся над каналом Сан-Себастиано: у него заканчивается набережная Ца́ттере с ее деревцами и скамейками. Два буксира, большой и маленький, шли рядом по каналу, как две упрямые чванные утки.

Оставалась последняя улица – улица Ветра.

— Посмотрим, правда ли это – такое название, – говорит она.

Она берет его за руку, и они делают несколько шагов по улице Ветра. Потом останавливаются, стоят рядом, ждут. И, действительно, повеял влажный ленивый ветерок.

Оставался последний поцелуй, на ветру.

Потом под официальным объявлением (его формулировки все же менее суровы, чем на объявлении в гетто), строго запрещавшим вход в порт посторонним лицам, они простились, и мистер Сильвера медленно поднялся по лестничке, ведущей на вал.

Наверху, чуть дальше, виднелась отделенная барьером будка, где горел свет. Рядом дерево, а около него человек в шерстяной шапочке; он курит, а увидев мистера Сильверу, идет ему навстречу.

Мистер Сильвера остановился, сунул руки в карманы плаща, повернулся и посмотрел вниз, где стояла я – и где я осталась.

Я махнула ему рукой – прощальный жест, как в аэропорту, и на этот раз он ответил – тоже жестом, но я не видела, была ли на его лице тонкая, как травинка, улыбка, и не слышала, пробормотал ли он свое «Аа…». Еще мгновение, look, look, и он ушел за барьер. Мистера Сильверы не стало.

— Неужто я прямо так слабоволен и малодушен? – спрашивает себя Оресте Нава. Он курит свою вечернюю сигару, сидя в холле отеля, и размышляет. Ведь именно это обвинение бросил ему в лицо бывший коллега, с которым он случайно встретился сегодня. Ведь именно это он имел в виду, когда говорил ему:

— Конечно, я тебя понимаю, ты не хочешь никаких историй, не любишь быть ответственным за что-то, и правильно делаешь, что избегаешь всяческого риска.

Были и другие неприятные намеки. Как будто это предосудительно – быть неженатым, с удовольствием жить в отелях, где он работал, всегда отказываться от предложений организовать бизнес (что много лет назад Ландуччи уже предлагал ему).