Онлайн книга «Венецианский роман»
|
Она подходит, вся одеревеневшая, к стойке и берет ключ; потом останавливается посреди холла – спина гордо выпрямлена, но руки бессильно опущены. Замечает, что бар еще открыт, но не решается пойти туда. Смотрит на часы, зажигает сигарету, а потом все-таки направляется к бару. Однако, увидев бормочущего пьяного американца, она не доходит даже до арки, резко разворачивается и возвращается назад. Ее взгляд встречает взгляд Оресте Навы, готового ко всему; он был бы счастлив прийти ей на помощь, даже после работы. Он приподымается, не думая больше о конусе пепла, который в этот момент опадает и рассыпается по подлокотнику кресла. Но она его не узнает. Она смотрит поверх него и обегает салон отсутствующим взглядом, потом подходит к двери лифта. Через минуту уже поднимается к номеру 346, а Оресте Нава сдувает серую пыль пепла с кресла. Его мучит вопрос: что случилось? Ссора или окончательный разрыв? Может быть, вот-вот должен приехать муж? Или, наоборот, она в таком состоянии, потому что решила все сказать мужу и расстаться с ним? Или между ними стоит жена, которую он не хочет оставить? А может быть, они поняли, что больше не любят друг друга или что должны отказаться друг от друга, так как у их любви нет будущего… Все это – драматичные ситуации. Бури, страдания, приступы ревности, сожаления, угрызения совести… Продолжая курить свою сигару, полузакрыв глаза, Оресте Нава улавливает между далекими пропастями эхо тайных страданий, угрызений совести, ледяных или благоухающих ожиданий на углу бастиона и интуитивно чувствует, что все-таки это имело смысл, это были настоящие переживания, важные события, ненапрасные риски. Что это была настоящая жизнь. В баре американец снова еле выдавливает из себя слово agency, а Оресте Нава опускается в свое кресло, очень довольный тем, что у него нет забот на тему отеля «Эден-Рок» в Сарцане или мотеля на окраине Кампобассо. 2 А потом, когда откроешь и отрегулируешь оба крана, откуда брызжут, как кажется, потоки слез, когда высыпешь в ванну гору душистого порошка, который превращает слезы во вздыхающую белую пену, когда полежишь как следует (скорее как gisante– в виде надгробной фигуры, нежели как baigneuse, то есть как купальщица) в этой одурманивающей теплоте, где жизнь как бы медленно вытекает из вен, ты можешь, хотя ты все еще как в тумане, выйти из воды (скорее как Noyée de la Seine– «Утопленница из Сены», нежели как выходящая из морской пены Венера Тициана) и медленно закутаться в махровый саван; потом ты можешь бог знает сколько времени неподвижно просидеть на мраморном бортике ванны и, наконец, очнешься и соберешься приступить к последнему делу. Теперь ты должна одеться – помни, что сейчас ночь и сыро, – натянуть теплую юбку и свитер; потом ты возвращаешься в ванную и, посмотрев на себя в зеркало, видишь посмертную маску. Надо причесаться, очень-очень медленно, машинально повторяя один и тот же жест с тупым упрямством автомата, как будто у тебя длинные волосы – роскошная огненная шевелюра Марии Магдалины. Затем, проверив время, ты можешь сесть, свернувшись калачиком, в кресло и попробовать продвинуться дальше, чем страница шестнадцать книги «Коринна, или Италия» баронессы Анны-Луизы-Жермены де Сталь. Но у тебя не получится, и ты будешь просто сидеть, глядя на свои руки. Потом ты можешь подойти к окну, открыть его, выглянуть на улицу. Закрыть окно и устроиться в другом кресле. Ты можешь повторять, точнее стонать, еле слышным голосом: «Боже мой…» |