Книга Венецианский роман, страница 57 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Мистер Сильвера сидит с полузакрытыми глазами, скрестив свои длинные вытянутые ноги.

— Вообще-то я ничего не понимаю в таких вещах, – говорит он, и его слова напоминают перышки, парящие в воздухе, – но, возможно, стоило бы пойти еще раз посмотреть на эту пресловутую коллекцию.

— Да ведь ее уже под лупой рассматривали разного рода специалисты, включая людей из Артнадзора. Она у всех перед глазами уже почти неделю.

— Вот именно. Иногда лучшие тайники…

— Аа, знаменитая история похищенного письма?

Да, это тоже. Но я имею в виду другое, говорит мистер Сильвера. То, что старуха Званич готова продать свою коллекцию за гроши, а покупает ее пройдоха Федерхен, напоминает ему знаменитую историю о раввине Шмельке.

— Знаешь, – говорит он, – про раввина Шмельке из Никольсбурга?

— Нет. Расскажи.

Этот раввин, начинает рассказ мистер Сильвера, имел привычку бросать из окна монеты всем проходящим внизу нищим. А однажды, когда у него не было монет, он порылся в фамильных драгоценностях и бросил нищему старику первое, что ему попалось под руку, – какое-то кольцо. Жена устроила скандал – камень в этом кольце стоил целое состояние. Тогда раввин Шмельке снова высунулся в окно и стал кричать, чтобы того старика нашли и привели к нему. А когда старика привели, объяснил ему: «Я только что узнал, что это кольцо очень дорогое, целое состояние! Так что будь осторожен, не продешеви, когда будешь его продавать!»

Потрясающая история, говорит женщина мистера Сильверы в восхищении, почти в экстазе.

И тогда, с двойного благословления – Эдгара По и раввина Шмельке, они отложили визит в палаццо Ка-д’Оро с его чудесными фресками Порденоне и решили вернуться к дубовой дверце с ее шикарными привратниками (которые, вполне возможно, сговорились с Федерхен и Пальмарином и обводят вокруг пальца старую Званич), чтобы проверить еще раз, не спрятан ли среди этих бросовых картин настоящий Тициан.

Это я заметила гвоздь, но не могу себя с этим поздравить. Если бы не Сильвера, я бы ничего не поняла. Впрочем, я вернулась в ледяной зал с его дурацкими картинами не для того, чтобы искать там спрятанный шедевр. Я была готова допустить, что он существует, тем более что на это намекал раввин Шмельке. Но единственное, что мне в действительности хотелось рассматривать – в темноте и при ярком свете, снаружи и изнутри, был мистер Сильвера. Он выглядел как картина неизвестного художника исключительно высокого качества, которую мне доверили с тем, чтобы я ее изучила, определила эпоху и школу и пришла, в конце концов, к точной атрибуции. Но сколько у меня на это времени?

В доме оказался только один внук – стриженый; другой, по его словам, гулял в городе со своей приехавшей из Милана девушкой. Мне он помнился более красивым, более ням-ням, а теперь напоминал обглоданную капустную кочерыжку. Он проводил нас в зал без окон, зажег две яркие лампы и ушел. Сказал, что должен заниматься.

Это вроде бы показывает, что подвоха тут нет, заметила я Давиду. Если бы было что прятать, он остался бы и следил за каждым нашим движением и взглядом.

Но возможно, что ни он, ни его брат ничего не знают. И наоборот, возможно, что эта демонстрация беззаботности заранее продумана, чтобы рассеять подозрения.

— Да, и это верно, – согласилась я.