Книга Венецианский роман, страница 69 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Я посмотрела на него. Он улыбался, словно его что-то развлекало. А чего же тут такого развлекательного?

— Я думал о тех христианах – при Нероне или Диоклетиане, – которые вовсе не желали лезть в пасть львам и пытались избежать этой участи. Ведь наверняка такие были, а? Никто не вспоминает об этих не-героях, им не ставят памятники, их именами не называют улицы. А было бы неплохо, например, иметь адрес типа: восемнадцать-А, площадь Не-Мучеников-Христиан.

Да, я хорошо помню этот визит в гетто, наш смех, когда он рассказывал мне о диспуте по поводу гондолы: один талмудист, большой доктринер, но без предрассудков (а может быть, просто ленивый), утверждал, что перемещаться в субботу на гондоле, ввиду географических особенностей Венеции, не есть нарушение правил. Эту проблему обсуждали долго и основательно, но в конце концов победили раввины более консервативные, так что гондола в субботу остается запрещенной (Asur! «Запрещено!»).

Мы прошли по улице Старого гетто, мимо испанской и левантийской синагог, между нависающими стенами домов. Здесь все дома были невероятно высокие: жители хотели максимально использовать выделенный им короткий отрезок улицы. Окошки лепились беспорядочно, налезая друг на друга, и, если судить по жалкому виду штукатурки и подоконников, можно было бы подумать, что никто больше не живет в этих лачугах, покинутых, как после погрома или чумы. Но оконные рамы были отреставрированы; тут и там между окнами протянулись веревки, на которых в неподвижном воздухе висели полотнища простыней.

— Интересно, а сейчас тут тоже живут евреи?

Давид не знал, ведь во время последней войны отсюда депортировали очень многих жителей.

Я взяла его за руку и прижалась к нему.

— Ты был тогда совсем маленьким, да? А где ты жил?

— Ну, я уже и тогда, насколько помню, жил то в одном месте, то в другом; меня все время перебрасывали. Поэтому я и выжил, просто повезло.

Мы перешли по мостику через канал на площадь Нового гетто – грустную, серую, похожую на большую выскобленную сковороду. Мы сели на скамейку. Давид поцеловал меня, потом сказал, что среди многочисленных запретов был один очень важный: никогда не иметь сношений с женщинами-христианками, даже с проститутками.

— А какое было наказание?

— Зависело от серьезности нарушения.

— А что грозило бы нам, например?

— Знатной даме? Ну, муж отправил бы ее в монастырь, хоть на некоторое время.

— Тоска зеленая! А тебе?

— Шесть месяцев или даже год тюрьмы и еще штраф, не знаю какой.

Между куцыми деревцами с криком играли в футбол мальчишки, похожие на разноцветных чаек. Давид подобрал с земли красный рекламный проспект – распродажа сумок и чемоданов рядом с Риальто. Примерно так выглядели квитанции – красные, зеленые или желтые, которые выдавались когда-то венецианскими заимодавцами. Каждый день эту площадь заполняла толпа бедняков, приносивших в три разных лавки (вон там, под этой длинной аркадой) свои жалкие золотые или серебряные вещицы и возвращавшихся к себе с разноцветными листочками, полученными от еврейских вампиров. На самом деле евреи совсем не хотели быть вампирами: они ничего не зарабатывали (наоборот, теряли деньги) и регулярно обращались к правительству со слезными просьбами освободить их от этой неблагодарной службы. А правительство так же регулярно им отказывало: денежная помощь бедным рассматривалась как общественная обязанность, а помогать в выполнении этой обязанности должны были евреи, даже если они при этом и теряли деньги. Иначе не будет разрешения на проживание, не будет продления гражданского контракта.