Книга Венецианский роман, страница 67 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Ммм, – произносит дама, глядя на него в упор с сильным подозрением.

Сигарета выскальзывает из пальцев мистера Сильверы, попадает в один из карманов кардигана и, прежде чем погаснуть, проделывает в нем дыру непоправимых размеров.

Дама приходит в сильное волнение и бросается ему на помощь с неописуемым негодованием.

— Нет, это просто невозможно! Смотри, что ты наделал!

Она отрывает болтающуюся пуговицу, брезгливо ощупывает обвисшие карманы.

— Ну нет, тут нечего спасать! Это надо просто выбросить.

Мистер Сильвера соглашается с сокрушенным видом.

— А может, у тебя есть резон хранить это?

— Нет-нет, – решительно возражает мистер Сильвера, – никаких резонов.

Великодушная дама говорит ему с трогательной заботливостью:

— Так вот, сейчас же, когда мы выйдем отсюда, я сделаю тебе подарок, куплю что-то приличное, и не спорь, мне это доставит огромное удовольствие. Пожалуйста!

Мистер Сильвера объявляет, что этот подарок и его наполнит неописуемой радостью.

Он снимает свое потрепанное одеяние, пытаясь вспомнить его происхождение: то ли он сам купил его бог знает когда и где, то ли в другом городе в другое время другая женщина подарила ему его на память.

Венецианское гетто, которое дало свое имя («гетто») всем другим гетто в мире, сегодня почти не выделяется среди прочих районов Венеции. Здания его «шуль» (синагог) разных деноминаций – итальянские, сефардские, ашкеназские – мало отличаются от других строений; нигде не видно магазинчиков иудаики; а если и встретишь мужчину с пейсами и в черной шляпе с широкими полями, то, скорее всего, это совершающий паломничество раввин из Америки.

Я это знала и думала об этом, пока наше такси медленно пробиралось по крошечным затхлым каналам, похожим на морщины, которые спрятаны (но угадываются) под горделивым фасадом лифтинга. Я никогда специально не посещала гетто, хотя пару раз случайно проходила мимо и даже восхищалась предложенными к осмотру достопримечательностями.

И вдруг:

— Еще рано. Давай зайдем в гетто, а?

Это говорю я, это мой голос, моя идея.

Почему?

Да потому что я была с Давидом и хотела увидеть гетто новыми глазами. После Кьоджи, все, что я видела прежде, без него, не считалось, не существовало. Все, что я видела прежде, до влюбленности в Давида: от Боденского озера до рыночка на улице Лепик (Монмартр), от Западной Канады до садика за церковью Сан-Чельсо в Милане, придется кардинальным образом пересмотреть. Головокружительным образом.

Но почему начинать обязательно с гетто?

Я вынуждена сознаться, что не знаю; ретроспективно выбор кажется мне случайным и в то же время намеренным, невинным и в то же время предумышленным, как с его стороны, так и с моей.

Может быть, меня толкнуло на это сентиментальное (и совершенно бессмысленное) желание увидеть Давида в его естественной среде, в его мире, – как если бы существовала какая-то связь между ним и венецианским гетто; как если бы, сходя с катера у моста Гулье, я ожидала увидеть, как множество торговцев, ростовщиков, каббалистов, детей, женщин в длинных черных платьях (а во главе их – раввин Шмельке или Якоб Исаак, ясновидящий из Люблина) бегут встречать его и радостно приветствуют на всех наречиях и диалектах диаспоры.

Но из ворот гетто (на самом деле это просто небольшое отверстие между двумя унылыми домами) вышел только голубь – шатающейся походкой, и я с испугом подумала, что этот «его мир» Давид знает даже меньше, чем я; или, наоборот, что я натолкнусь на стену сознательного молчания, как это было по поводу снятых фресок, возвращения автобусом из Кьоджи или таинственного Фуггера. В этот момент Давид стал мне рассказывать о старой плавильне, то есть getto (немецкие евреи произносили это как «гетто»), которая дала название всему району; впрочем, я это уже знала: этот факт сообщают всем туристам.