Книга Венецианский роман, страница 65 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

«Нет, Время, не хвались, что ты меня меняешь…»

Я восприняла этот стих как галантное признание мне в вечной любви. И одновременно осознавала, что на самом деле я просто не могла быть первой женщиной, для которой мистер Сильвера произносил эту красивую цитату. Я видела перед собой актера, соблазнителя. Мне не пришло тогда в голову, что эти стихи могли иметь совсем другой смысл, скрывать совсем другое признание.

— Чьи это стихи? Шекспир? Мильтон?

— Шекспир. Один из его любовных сонетов.

Браво славному чичисбею, которому не страшны пирамиды времени, которому ничего не стоит обещать любовь и страсть «во веки веков, аминь»! Я просто спросила: сколько может продлиться наше чувство? А он предлагает мне своего копченого Шекспира.

Уверенность, что я не была, не могла быть для мистера Сильверы первой женщиной, единственной и окончательной, показалось мне самым ужасным из всего, что случилось со мной в жизни.

— Да что с тобой?

Я уже была готова ответить «Ничего» с соответствующим пожатием плечами, но решила сказать правду.

— Я ревную.

— Аа… – ответил мистер Сильвера. – Какая трата времени!

Опять время, с его лживыми пирамидами.

И тут я совершила свою вторую ошибку. Из-за того что я страшно боялась, что он начнет мне рассказывать (по моей идиотской просьбе) о свои прошлых и настоящих романах, я взяла инициативу в свои руки и пустилась в беспорядочные разглагольствования по всем поводам – от лосося и до орехов.

О чем я говорила, я помню плохо. Отчетливо вспоминается ощущение страха неуклюжей пловчихи, плывущей против сильного течения. Все «главное» о себе, что мне хотелось ему рассказать, свелось к бессвязным высказываниям о спектакле, который я видела в Коимбре; о мадам де Сталь; о большом приеме, устроенном мной в прошлом месяце в Риме. И несколько грустных воспоминаний из детства: смерть моей черной собачки; английская тетя, которая ночевала прямо в стойле рядом со своими лошадьми; неинтересная школьная подружка с ее злыми проделками надо мной, теперь тоже неинтересными.

Я и сейчас слышу свой голос, который напористо мелет чепуху, в которой нет ни порядка, ни гармонии, ни смысла. Та ли это женщина, что способна соперничать со всеми женщинами мира и бросать вызов пирамидам? Та ли это жизнь?

Меня мучит мысль – скорее, шрам от мысли, что я предала саму себя. Меня нисколько не утешает факт, что у других получается так же: взрыв энергии в условиях предельного стресса проявляется массой мелких бессмысленных актов.

Но вот чего я никак не могу себе простить: своим монологом я не давала ему возможности говорить. А это был как раз такой подходящий момент! Пирамиды – это был сигнал, первый шаг, я уверена. Если бы у меня сработала интуиция, я бы просто молчала, и он бы открылся мне. А не этой дуре Козиме – как он сделал несколькими часами позже, к моему унижению (во веки веков, аминь!).

Кофе выпит, столик увезен, несколько рутинных телефонных звонков сделаны. Сидя в этом своем (так она решила) кресле, мистер Сильвера делает вид, что читает газету.

Пирамиды или не пирамиды, эта упрямая борьба со временем кажется ему напрасной и противоречивой. Она хочет противопоставить блеск бурной любви, волнующей, как стихи Шекспира, неизбежной серой обыденности устойчивых отношений; однако ее, так же как и его (но его случай другой, для него устойчивость невозможна), на самом деле обыденность привлекает: она провоцирует рядовые ситуации, выводит их на сцену, не отказывается от приятных повторяющихся мелочей совместного существования. Ей нравится близкий к скуке покой у себя дома в ноябрьский день; уютное шуршание переворачиваемых газетных страниц, всяческие истории из городской хроники.