Книга Венецианский роман, страница 62 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Но Луиджи не понимает таких тонкостей. Он слишком молод, ему не хватает жизненного опыта, и, по правде говоря, эти тонкости ему не по плечу. Мир для него – как арбуз; он видит только основные цвета – зеленое, красное, черное, белое и размер кусков – толстые или тонкие, а больше ничего не видит. И это он подтверждает снова, когда контесса-римлянка и ее необычный компаньон возвращаются в отель, прослушивают два телефонных сообщения (оба для нее) и поднимаются в 346-й номер люкс. Как только двери лифта тихо закрываются за ними, Луиджи сгибает правую руку – ладонью вверх, пальцы сжаты – и двигает ею вперед и назад, как ходит поршень паровой машины, изображая таким образом энергичную любовную деятельность.

— Что ты в этом понимаешь? – отвечает Оресте Нава, помахивая рукой перед глазами, как бы отгоняя надоедливую муху. Не способный ничего увидеть, кроме собственного носа, бедный юнец и не подозревает, что в некоторые моменты жизни, в некоторых ситуациях, между некоторыми людьми «это дело» становится «совсем другим делом».

А чем именно? Трудно, просто невозможно объяснить. Оресте Нава морщит лоб, губы его раскрываются в платонической улыбке; в его памяти возникают очень давние объятия, бархат, нежный как музыка, сверкающая на солнце паутина, отражения на воде, ароматы, созвездия. В некоторые моменты, с некоторыми женщинами (одной, двумя, не больше), занимаясь «этим делом», чувствуешь, как будто в нем участвуют небеса, океаны, планеты, кометы, падающие звезды – вся вселенная. Да; и даже муравьи, листья, скалы. Это совсем другое, чем просто секс; это совсем другая штука, которая становится даже в некотором смысле лишней, как будто даже нет нужды это делать. И в то же время женщины (одна, две максимум), с которыми не было нужды это делать, были единственными, с которыми стоило это делать… Непроницаемая тайна. Загадка, от которой кружится голова.

Оресте Нава поворачивает ладонь вверх, соединяет пальцы и двигает рукой снизу вверх; этот жест выражает слегка презрительный риторический вопрос: да что ты в этом понимаешь?

Это уже был – вне всяких сомнений – свой дом, домашний очаг: home, sweet home^[51]. Как только я открыла дверь в гостиную с ее элегантной композицией диванных подушек, картин, ковриков, с ярким дневным светом, который смягчался длинными легкими занавесками, сразу же возникло чувство возвращения к себе домой.

Я опустилась в глубокое кресло (с цветочной обивкой), сбросила туфли и сказала совершенно искренне:

— Ну, я совершенно мертвая.

Искренне, потому что снимать с гвоздей, рассматривать и снова развешивать все эти картины – дело нелегкое; а к тому еще и двусмысленное заключение по поводу одной из них. От всего этого я по-настоящему устала и была даже немного не в себе.

Но искренность и точность – это дело для астрономов или астрофизиков, для которых реальные объекты находятся вдалеке, как галактики и туманности. Вот я рухнула в изнеможении в кресло, но если посмотреть на эту сцену в телескоп, то, наверное, моя поза показалась бы немного театральной. И я не могу поклясться, что фразу «Ну, я совершенно мертвая» я не произнесла как магическое заклинание, как мольбу, обращенную ко времени. Если ее расшифровать, то получится примерно следующее: а ну-ка, покажи мне, как выглядела бы наша совместная жизнь лет через десять или двадцать.