Книга Ловелас. Том 8, страница 18 – Илья Взоров

— Дядя написал?

— Дядя умер в сорок седьмом, — сказал он. — Просто ему не сообщили.

Самолёт качнуло на воздушной яме, и в багажной сетке опять задребезжало.

— Третья, — сказал Вернике. — Нравиться всем невозможно.

Тут я хмыкнул.

— Это, по-моему, знает любой газетчик.

— А любой немец в сорок шестом году этого не знал, — сказал он. — Мы очень старались понравиться. Всем сразу. Русским — тем, что мы прилежные и не спорим. Денацификация, демилитаризация… И знаете, чем это кончилось?

— Чем?

— Ничем. Русские всё равно считали нас фашистами, свои — прислужниками, а на западе я, подозреваю, буду теперь считаться человеком, который восемь лет работал на большевиков. — Он развёл руками. — Я угодил ноль раз из трёх. При том, что старался изо всех сил.

— И что надо было делать?

— Не стараться, — сказал Вернике. — Просто делать своё дело как следует и не оборачиваться. Потому что кто-то будет тебя презирать в любом случае, а если у тебя нет ни одного человека, который тебя недолюбливает, значит, ты никто и звать никак.

— Это вроде Черчилль так сказал.

— Черчилль? — Он поднял брови. — Ну вот видите. Значит, я не оригинален, зато прав.

Он помолчал и добавил тише:

— Хотя от этого не легче. От этого просто спокойнее.

— И четвёртая?

— Четвёртая самая скучная. — Вернике посмотрел в чёрный иллюминатор. — У нас очень мало времени. Очень.

Я не стал перебивать.

— Мне было сорок восемь, когда за мной пришли, — сказал он. — Сейчас пятьдесят пять. Восемь лет — это, если считать по-честному, вся моя оставшаяся рабочая жизнь. Всё, что я мог сделать своего, я не сделал. Всё, что я сделал, принадлежит другой стране и лежит там в сейфе.

Немец махнул рукой в сторону хвоста самолета. Назад.

— У вас дочь.

— У меня дочь, которой было девять, а сейчас семнадцать. — Он снял очки и стал их протирать. — Мистер Миллер, я пропустил её детство целиком. Я жил с ней в одном доме, в одном городке, я видел её каждый вечер. И всё равно пропустил, потому что восемь лет думал не о ней, а о том, за что меня взяли и когда отпустят.

Он надел очки.

— Вот эта формула, — сказал он, — единственная, о которой я жалею, что вывел её поздно.

Мы помолчали.

Внизу шли облака, ровные и бесконечные, подсвеченные снизу ничем.

— У меня есть пятая, — сказал я.

Вернике повернулся.

— У вас?

— У меня.

— Мистер Миллер, при всём уважении. Вам сколько лет?

— Двадцать два.

— Вот именно.

— И у меня полтора миллиона долларов на счетах, — сказал я. — Плюс восемнадцать ежедневных газет, информационное агентство, телевизионная сеть и дом в Калифорнии с бассейном. Всё это я получил за семь месяцев. Американская мечта во плоти. Как говорят в России — из грязи в князи.

Немец удивленно смотрел на меня и молчал.

— Так вот, — сказал я. — Деньги не делают счастливым. Они делают несчастье комфортным.

— Это очень легко говорить, когда они есть.

— Это вообще можно говорить, только когда они есть, — согласился я. — Пока их нет, любой скажет вам, что это враньё богатых, и будет по-своему прав. Я сам так думал, когда у меня их не было.

— И что изменилось?

— Ничего не изменилось, — сказал я. — В этом и штука. Я просыпаюсь в доме с бассейном, у меня в гараже «роллс-ройс», и я точно тот же человек, каким был, когда у меня не было денег на обед. Все проблемы, которые у меня были внутри, никуда не делись. Они просто теперь в лучшем интерьере.