Книга Ловелас. Том 8, страница 73 – Илья Взоров

— Кит, знакомься. Наши «москвичи».

Первым был журналист Норман Байерс. Лет сорока, сухой, длинный, с залысинами и тем лицом, которое бывает у людей, много лет писавших под чужую диктовку и научившихся держать выражение при себе. Серый пиджак, протёртый на локтях почти до блеска, — видно, любимый, и не из бедности.

— «Юнайтед Пресс», Москва, с сорок четвёртого по сорок седьмой. — коротко пожал руку и сразу выложил все козыри. — Потом Вена. Потом четыре года в Чикаго на городской хронике, где я и сошёл бы с ума, если бы Хью мне не позвонил.

— Почему ушли из «Юнайтед Пресс»?

— Цензура. — Он пожал плечами. — Я отправлял триста слов, до телетайпной ленты доходило девяносто. Мне это надоело раньше, чем им. Впрочем в газетах тоже резали.

— А сейчас не надоест?

— Сейчас мне сорок один год, я разведён, и у меня нет других предложений, — вздохнул Байерс. — Это лучшее лекарство от брезгливости, какое я знаю.

Мне он понравился сразу. Человек, который про себя говорит без украшений, и про других будет писать так же.

Второй был пониже, плотный, с широкими ладонями и сломанным когда-то носом. Рыжеватые волосы, стриженные почти под ноль, шея борца. У ног стоит крупный ящик.

— Стэн Ковальчик. — Голос низкий, с питтсбургским выговором, который глотает половину гласных. — Оператор. Войска связи, Нормандия, потом Арденны. После войны кинохроника «Парамаунт», последние два года ваш канал, мистер Миллер, Балтимор. Точнее, ммм… Херстов…

— Что в ящике?

Он первый раз улыбнулся.

— «Орикон». Синхронная камера, шестнадцать миллиметров, звук пишется прямо на плёнку. Весит как хороший поросёнок, зато не подводил ни разу.

— Поляк?

— Родители из-под Кракова, я родился в Штатах. По-польски понимаю, говорю плохо. Хью сказал, для русского это полдела.

— Хью льстит, — сказал я. — Это четверть дела. Но четверть лучше, чем ничего. Садитесь, господа.

Сели. Хефнер у окна, с трубкой. Байерс в кресло, закинув ногу на ногу. Ковальчик на край дивана, и ящик с камерой поставил у ноги, так, чтобы касаться коленом. Даже тут бдит.

Вошла Оливия с подносом, все мужчины моментально уставились на ее грудь, потом оглядели бедра.

— Расклад такой, — начал я, забирая стакан с виски. Никто из журналистов тоже не отказался. — Хью летит с вами, открывает корпункт, знакомит со всеми, с кем надо, и через три недели возвращается. Вы же, джентльмены, остаётесь. Контракт на год, жалованье двойное против нынешнего, плюс командировочные, плюс премия за каждый сюжет, который пойдёт в вечерний эфир. Жильё и машину оплачиваем.

— Машину? — Байерс приподнял бровь. — В Москве?

— Я там месяц назад катался на кабриолете. Можно всё, если знать, у кого просить. Крутых автомобилей не обещаю, но Победу можно заполучить.

— Важнее разрешение покидать Москву — Стэн тяжело вздохнул — Наверняка будет слежка.

— Без этого никак, сразу настраивайтесь. За мной тоже топтуны ходили.

Я встал и подошёл к карте мира на стене. Не для красоты, мне так легче думать.

— Визы вам дадут быстро, быстрее, чем кому-либо из американцев за последние пять лет, не удивляйтесь и не спрашивайте. Маршрут такой. Летите через Копенгаген и Стокгольм до Хельсинки, оттуда «Аэрофлот» до Внукова. Во Внукове вас встретит кто-то из дипломатов. Посол — Чарльз Болен, он мне пообещал содействие, и он человек слова, но у посла сто дел. Поэтому ваш настоящий человек в посольстве другой. — Я написал на листке имя, телефон и отдал Хефнеру. — Мартин Манхофф, помощник военного атташе. Молодой, восторженный, снимает фотоаппаратом всё, что шевелится, и у него есть все номера «Ловеласа», с первого. Он вам поможет с чем угодно. Одно важное: через него идёт дипломатическая почта.