Книга Ловелас. Том 8, страница 8 – Илья Взоров

— Не слышал.

— Ай. — Он поцокал языком. — Это, дорогой, тот самый коньяк, который Хозяин каждый год отправлял в Лондон Черчиллю. Ящиками. Черчилль его на конференции в Тегеране попробовал, потом написал письмо, попросил, и с тех пор ему возили. Говорят, он его каждый день пил.

— И до сих пор возят?

Кобулов замер на полсекунды с бутылкой в руке.

— Нет, — сказал он. — Не возят

— Почему?

— А ты про речь в Фултоне не слышал?

— Нееет

— Эх, молодежь… Был Черчилль нашим другом, а стал врагом. Железный занавес, сдерживать СССР… А как нас сдержишь? Мы первая страна, вставшая на коммунистический путь развития! За нами будущее.

И разлил.

Напиток был тёмный, почти чёрный, и пах невероятно — сухофрукты, ваниль, что-то дымное. Я в коньяках не разбираюсь, но этот был хорош, у Черчилля был отличный вкус.

— С этим сортом еще одна смешная история была, дарагой.

— Какая?

— Уже к Потсдаму готовимся, сложные переговоры, письмо, от Черчилля. Как мол так, Двин испортился? Хозяин Лаврентия вызывает, разберись!

— Он действительно, испортился? — мне стало любопытно

— Да, градус упал. Но вождь вина пил, коньяки не очень любил. Вот и прошляпили.

— Что прошляпили?

— Дам там Саркисяна посадили в Армении. А он главным технологом завода был, от него весь вкус зависел, крепость…

— И что же?

— На следующий день выпустили, сам телеграмму в управление АССР посылал.

Кобулов поднял рюмку.

— Значит, так. Первый тост.

Он встал. Я тоже начал вставать, он махнул рукой — сиди.

— Пью за нашего друга. За друга Советского Союза. — Он смотрел на меня без всякого паясничанья, и лицо у этого громилы было совершенно серьёзное. — Ты, Кристофер, за одну неделю сделал для наших двух стран больше, чем все твоё посольство за четыре года.

— Богдан…

— Тост говорю я. — Он поднял рюмку выше. — За тебя. И за нашу дальнейшую дружбу. Чтобы она была долгой.

Чокнулись, выпили.

Пошло легко и тепло, и я почувствовал, что после всех этих траурных мелодий, это ровно то, что нужно.

Кобулов крякнул, подцепил вилкой груздь, съел, тут же разлил еще по одной. И полез рукой во внутренний карман кителя.

— И прими в знак этой дружбы.

Он положил на скатерть коробочку.

Небольшая, красная, обтянутая коленкором. Я открыл.

Внутри, в углублении из белого атласа, лежала звезда.

Рубиново-красная эмаль, пять лучей, посередине серебряный красноармеец с винтовкой. Внизу буквы.

Я знал, что это. Такое ни с чем не спутаешь. Но надо проявить уважение, спросить.

— Богдан, что это?

— Орден Красной Звезды, — сказал Кобулов. — Указ Президиума Верховного Совета от девятого апреля.

Я поднял на него глаза.

— От девятого?

— От девятого, — подтвердил он ровно. — Подписан утром.

То есть за несколько часов до того, как самолёт Хрущева и Маленкова зашёл на посадку под Иркутском. Или после. Кто теперь разберёт.

— Указ закрытый, — продолжал Кобулов. — Не подлежит опубликованию. В газетах его не будет, орденскую книжку тоже не даю. Носить не надо, показывать не надо, вообще никому не говори.

Я держал коробочку и представлял себе лицо сенатора Маккарти, если ему когда-нибудь положат на стол информацию. А кто у нас кладет ее? Гувер! Вот с ним надо все сразу и обкашлять по приезду.

— Спасибо, — сказал я.

Потому что отказаться было нельзя. От такого не отказываются, тем более в этом кабинете и после такого тоста. Может сказать «Служу Советскому Союзу?». Нет, это будет, как будет говорить молодежь в будущем, кринж.