Онлайн книга «Обнажая запреты»
|
— Пусти! — Анька с неожиданной силой пытается вырвать руку. — Мы недоговорили, — возражаю, перехватывая со спины барахтающуюся девчонку. Резким движением сдавливаю локтем её горло, а свободной рукой стискиваю тонкие запястья, чтобы не дёргалась. — Байда, говоришь? — тесно зажимаю Аню между собой и шершавым стволом. — Повтори! — Даня… — она вся покрывается мурашками, когда я сорвано выдыхаю ей за ухо. — Ну зачем… Зачем ты меня преследуешь? Всё же шло хорошо почти… Я разжимаю пальцы, чтобы провести костяшками вдоль покорно подставленной шеи. Спускаюсь к ключицам, сжимаю ладонью загнанно вздымающуюся грудь: отзывчивую, возбуждённую. Значит, в прошлый раз я не ошибся, Малую заводит агресия. — Тогда объясни мне — да и себе заодно — на черта тебе этот Артём, если нам так хорошо вдвоём? Он тебе безразличен. Я ведь прав? — Ты не понимаешь, — короткий вздох пробирает неприкрытым отчаяньем. — Артём правильный… с ним как за каменной стеной. И я не собираюсь унижать его двуличием. Мы с тобой больше не должны… — Это с ним ты не должна, — разворачиваю её лицом и увлекаю за собой на прохладный ковёр изо мха. — Я не позволю, слышишь… Анюта уже не слышит, сладко стонет мне в губы, а я забываю, что хотел добавить. Глава 27 В унисон Дан — Даня, подожди… — Анин затуманенный взгляд взволнованно мечется по поляне. Мне не хочется ни о чём говорить. Совсем. Так спокойнее. Так можно не бояться спугнуть её неосторожным словом или опошлить всё банальщиной, которая не уместит и сотой части моих ощущений. — Не бойся, малыш, — всё-таки разлепляю полыхающие от диких поцелуев губы. — Здесь только мы… Ты и я… Слышишь, как тихо? Иди ко мне. Я тяжело и неровно дышу, полным ходом слетая с катушек. Руками крепко, едва контролируя силу, придерживаю бёдра оседлавшей меня наездницы, жадно шарю по натянутой рёбрами коже и прижимаю ладонь между острыми лопатками. Наслаждаюсь громким откликом её сердца. Как и думал — в унисон. Стук частый-частый кружит голову, вышибает неповоротливые мысли… воздух… тоску по ней. Я сильно скучал. А теперь пьяный вхлам от хлынувшего по венам, такого родного тонкого запаха. Стекольно-хрупкого, почти неразличимого в удушливом шлейфе прошлогодней листвы и перезревшей земляники. Огромные зрачки Малой за секунды затапливают радужки. Она кажется одурманенной не меньше меня. Что же ты делаешь, Анька, со мной? Смотрю, и становится трудно дышать, будто лёгкие гудят не под рёбрами, а в твоём маленьком тесном кулачке. Пощади меня, маленькая. Дай воздуха глотнуть или добей, не издевайся. Я готов позволить тебе что угодно… Только будь со мной… Моей… Останься. На моих покрытых мурашками плечах горят полумесяцами следы твоих ногтей. Делай со мной что хочешь — хоть на части рви, но не отталкивай. — Даня… Я не могу. Нельзя так, — она мотает головой, будто пытаясь сбросить с себя наваждение. — Понимаешь, Артём… Ну нет. Никаких Артёмов между нами. Никого. Крепче сжимаю пальцы на тонкой талии, с силой дёргая её на себя. Так резко, что Аня теряет равновесие и беспомощно утыкается лицом мне в шею. — Молчи, моя хорошая, не говори ничего… — притягиваю её выше и, не дыша, толкаюсь бёдрами вперёд между разведённых ног. — Анечка…. Моя девочка… Я ошеломлённо замираю, впитывая спиной влажную стылость мха. Так тесно, и жарко, и ломит от кайфа. Так остро ощущается каждая мелочь: волнистые волосы щекоткой на плечах, тепло дыхания под подбородком — быстрого, глубокого, тающего на коже со скоростью первого снега. |