Книга В пятьдесят первая любовь вернулась врагом, страница 40 – Андрей Левинский

— Нет. Ответь сейчас.

Даша поднялась. Я посмотрела на неё, не понимая, куда она собралась. Дочь показала на дверь и вышла, прикрыв её за собой.

Мне сразу захотелось позвать её обратно.

— Я собирался объяснить после осмотра, — сказал Алексей. — Сначала понять, что с домом. Потом склад, бумаги матери…

— Потом ужин.

Он замолчал.

— Вчера ты говорил кому-то: «Без меня ничего не рассылайте». Это им?

— Да. Просили переслать группе предложение о продаже. Я остановил рассылку. И должен был тогда же сказать тебе, почему звонят.

Я посмотрела на свои колени. На льняных брюках осталось светлое пятно от песка. Мы ведь ещё час назад строили крепость.

— Вчера ты мог сказать, — произнесла я. — Мы столько ходили. О чём только не говорили.

— Мог.

— А сегодня утром мог позвонить.

— Да.

— Хватит мне поддакивать!

Я крикнула слишком громко. За дверью сразу стихли голоса.

Алексей ничего не ответил, и от этого стало ещё хуже. Мне хотелось, чтобы он спорил. Сказал что-нибудь такое, за что можно было бы зацепиться и разозлиться уже окончательно.

— Вчера я не хотел портить вечер, — сказал он наконец.

Я потёрла лоб.

— А я, значит, могла подождать.

— Я струсил, Марин.

— Ты сейчас у себя?

— Да.

— Пришли Елене договор. Что тебе поручили, сколько заплатили. Переписку по моему дому. Ей, не мне.

— Пришлю.

— И сегодня не приезжай просто так. Она будет у меня вечером. Если нужно будет что-то спросить, позовём.

Он помолчал.

— Хорошо.

Я уже убирала телефон от уха, когда услышала:

— Марина, вчера я был с тобой не из-за дома.

Я снова поднесла трубку.

— Я тоже, Лёша.

И отключилась.

Некоторое время сидела, держа телефон обеими руками. Он погас. В чёрном экране отражалось моё лицо: влажные волосы после пляжа, красная полоса на переносице от очков. Обычная уставшая женщина. С утра я казалась себе красивой.

Слёзы потекли, когда я попыталась убрать со стола Полинину резинку. Она всё ещё была у меня на запястье, а я почему-то искала её возле клавиатуры.

Я спрятала лицо в ладонях и заплакала. Вчера мне было хорошо. Я успела испугаться этого, потом разрешила себе поверить — и даже не до вечера хватило.

В дверь тихонько постучали.

— Мам, можно?

Я вытерла щёки краем футболки.

— Заходи.

Даша принесла бумажные салфетки. Поставила коробку рядом, придвинула стул, но садиться не стала.

— Лариса детей во двор увела.

— Они слышали?

— Только что ты крикнула. Сказала, по работе ругаешься.

Я взяла салфетку. Бумага тут же размокла.

— Ну, почти.

Даша села.

Я ждала, что она скажет: «Вот видишь». Или хотя бы посмотрит так. Утром ведь старалась извиниться, допустить, что у матери тоже может что-то начаться. А я ещё ставила её на место, защищала свой ужин.

— Говори уже, — не выдержала я.

— Что?

— Что ты была права.

— Мам, я не хотела так быть права.

Она сказала это сердито, и я опять заплакала.

Даша обняла меня за плечи. Неловко, сбоку, зацепив локтем спинку стула. Я уткнулась ей в рубашку. От ткани пахло нашим порошком и улицей.

— Я дура, — выговорила я.

— Не говори так.

— В пятьдесят лет…

— И что? В пятьдесят уже нельзя целоваться?

Я отстранилась.

Даша покраснела.

— Ты утром улыбалась. Я же вижу.

— Господи.

— Мам, ну я взрослая.

— Вот именно. А я тут сижу, реву тебе в рубашку.

Она посмотрела на мокрое пятно и достала ещё салфетку.