Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 26 – Алимран Абдинов

План был хорош. Честное слово, хорош.

Мы просто не знали, что у магистра Северина в запасе был ещё один ход. И сделал он его первым.

За пять дней до затмения, на рассвете, в мою оранжерею постучали. Так стучат только люди, которым разрешено ломать дверь, если не откроют.

На пороге стоял капитан дворцовой стражи — немолодой, с несчастным лицом порядочного человека при поганом деле, — а за ним десяток гвардейцев и, чуть поодаль, старший жрец в парадном багровом облачении и с выражением триумфа на постном лице.

— Госпожа зверолекарь. По повелению Королевского совета — досмотр помещений. Поступил донос.

— Какой донос, капитан?

— Анонимный, — с отвращением сказал капитан. — О том, что вы... — он заглянул в бумагу и споткнулся, — «сами разводите тварей, коими губите Пламя Династии, дабы, исцелив опосля, стяжать награду и власть».

Логика доноса была старой, как мир, и оттого — убийственной: поджигатель, который «первым заметил пожар». Явилась ниоткуда, ровно когда птице стало хуже. Единственная «видела» тварей — по её же словам. Требует неограниченного доступа. Копается в журналах. Прикормила короля...

— Ищите, — сказала я, отступая от двери. — Мне скрывать нечего.

Мне действительно было нечего скрывать. Беда в том, что за меня уже постарались.

Их нашли через десять минут — в леднике при оранжерее, за коробами с вакцинными склянками: холщовый свёрток, а в нём три серых кокона. Живых. Тёплых той самой изнаночной нетеплотой. Я смотрела на них и вспоминала, как позавчера у ледника крутился незнакомый истопник, «присланный заменить прогоревшую решётку», и как я, по уши в приёме, махнула рукой: меняй.

— Это не моё, — сказала я. — Это подброшено. Позавчера здесь был чужой работник...

— Разумеется, подброшено, — светло согласился старший жрец. — Все так говорят. Капитан, исполняйте.

А дальше всё покатилось быстро и страшно, как телега с горы. Гвардейцы шагнули ко мне. Финн с воплем повис на ком-то из них. Мирра встала в дверях приёмной, раскинув руки, — виконтесса до мозга костей, её отодвигали вчетвером и очень вежливо.

А Пельмень...

Пельмень, спавший на своей подушке, взвился в воздух изумрудной пружиной, встал между мной и стражей — и полыхнул.

Не в людей — выше голов, в потолок, — но полыхнул по-драконьи, длинно, гулко, с рёвом, от которого вылетели два стекла, и в это короткое зелёное зарево вместился весь его драконий гнев и вся его драконья суть, и спрятать её было уже невозможно.

В наступившей звонкой тишине кто-то из гвардейцев сказал слабым голосом:

— Мамочки. Дракон.

— Тварь! — взвизгнул старший жрец, тыча пальцем. — Вот! Вот её тварь! Ручное чудовище! Хватайте!!

На Пельменя набросили сеть — специальную, глушащую, из обоза жрецов; я успела заметить, как заботливо, заранее она была приготовлена, — и когда плетёные свинцовые нити коснулись изумрудной чешуи, мой дракон закричал. Не в голове у меня — вслух, тонко, по-звериному, как кричит зверь в капкане, и от этого крика во мне что-то оборвалось.

— Не сметь! — Я рванулась к нему. — Ему больно! Это глушилка, она его выпивает, снимите, он не сопротивляется, НЕ СМЕЙТЕ!..

Меня держали трое. Хорошо держали, профессионально, без синяков — спасибо, капитан. В свинцовой сети, придавленный к полу, хрипел и бился мой дракон. По оранжерее летал пух из распоротой подушки. За окнами уже гудела, собираясь, толпа: «Дракон! У зверолекарки — дракон! Живой!»