Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 30 – Алимран Абдинов

Дальше всё было очень быстро.

Стража скрутила Северина — он не сопротивлялся, он стоял среди хаоса с лицом человека, который наконец-то сдал долгожданный экзамен. Когда его вели мимо нас, он приостановился, посмотрел на меня добрыми глазами поверх пенсне и сказал почти нежно:

— Не вините себя, дитя. Вы были великолепным противником. Просто вы лечите одного зверя, а я — целый мир, и мой пациент...

Договорить он не успел, потому что Адриан ударил его. Один раз, коротко, без замаха — как ставят точку. Магистра унесли. Никто в палате, включая короля, включая стражу, включая, по-моему, самого Господа Бога этого мира, не сделал герцогу замечания.

— Слушать меня! — Голос короля перекрыл нарастающую панику, как таран перекрывает ворота. — Совет — по регламенту осады! Теодор — щиты! Вэйланд...

— Уже, — сказал Адриан. Он уже разворачивался, уже бросал команды подбежавшему Лиаму: гвардию — к Огненной башне, кавалерию — в воздух, оцепить купол...

— Клетку! — закричала я, проталкиваясь через мечущихся советников туда, где у стены палаты, между вещественными доказательствами, стояла завешенная дерюгой клетка с «главной уликой». — Откройте клетку! Мне нужен мой дракон!

— Не положено!.. — пискнул было судебный пристав и увял под взглядом короля.

Ключей от свинцовой сети у пристава не оказалось — ключи были у старшего жреца, а старший жрец, воспользовавшись суматохой, куда-то очень удачно делся (его найдут к вечеру в винном погребе, но это отдельная история). И тогда вперёд шагнул Финн, мой честный Финн, на ходу вытягивая из-за пазухи свёрнутую тряпицу с тонкими блестящими штучками.

— Я завязал, — сказал он мне с достоинством, опускаясь на колени перед замком. — Но инструмент порядочный человек не выбрасывает.

Замок глушащей сети сдался за двадцать секунд. Я содрала с Пельменя свинцовую дрянь — он был тусклый, медный, страшно лёгкий, — и прижала к себе, и он слабо ткнулся рогатой головой мне в подбородок.

«Долго же ты», — прошелестел он в моей голове. —«Я тут чуть не умер со скуки. И немножко просто чуть не умер... Что у нас по расписанию?»

— По расписанию конец света, — сказала я. — Ты со мной?

«Обижаешь».

Мы выбежали из палаты в умирающий день.

Это было самое жуткое, что я видела в двух мирах. Полдень — и сумерки. Ржавые, больные сумерки без заката; солнце в небе съедала чернота, аккуратно, по дуге, как гигантский откушенный пряник. По дворцовым дворам метались люди и тени, где-то сыпалось стекло, ржали кони. Магические светильники вдоль галерей — вечные, негасимые — умирали гроздьями, один за другим, как гаснут окна в засыпающем доме. Со стороны зверинца нёсся многоголосый звериный вой, от которого шевелились волосы. А над всем этим, над главной башней, в темнеющем небе металось, съёживалось рыжее пятнышко маяка — и к нему, со всех сторон, из всех теней, стекалось серое.

Они летели, как пепел наоборот. Сотни. Тот выводок из Соколиной башни, четыреста шестнадцать коконов, вскрылся — и весь, целиком, шёл на прорыв к чаше.

— Не успеем по лестницам! — Адриан уже свистел, закинув голову, и с неба, из ржавой мглы, падал, распахнув крылья, Вихрь. — Василиса! Летала когда-нибудь на грифоне?

— Нет!

— Всё когда-то в первый раз! Финн — к Магде! Скажи ей...