Книга Шар судеб, страница 411 – Вера Камша

— Но…

— Вы – пострадавшая сторона, – напомнил Алва. – И к тому же никто из нас не получит большего удовольствия. Для нас это политика, для вас – возврат долга со всеми процентами.

— Благодарю! – Нет, лицемерие все же не адмиральская наука.

Савиньяк пошел рядом с графом Марту, изящно заговорив о погоде. Марсель подмигнул Герарду и поправил воротник. Волосы он решил не распускать. Будь они в какой-нибудь солидной столице, это могло бы стать модным, но в походе моды не сделать.

Золотистый навес приближался. Бордоны уже торчали на ковре. Четверо дожей в складчатых одеяниях разных цветов – от почти белого до почти черного. Выглядело это недурно, всяко лучше рукавастого гимнетского безобразия. Вместе с дожами явилось с полдюжины адмиралов и генералов для солидности и стайка бордонских дев – для красоты. Валме не успел должным образом оценить облаченную в целомудренное белое платье Софию, как из-за дожеских спин с восторженным поскуливанием выкатилось нечто в венке из розовых роз и принялось рассыпать цветочные лепестки, норовя подобраться поближе к Алве. Марсель узнал Клелию.

Теперь Дикон держался посреди отряда. Юноша очень надеялся, что Блор поверил объяснению о ящерице на камне и желании проверить пистолеты. Выглядеть глупцом в глазах неразговорчивого полковника не хотелось, но допущенная оплошность была ерундой по сравнению с не желавшим уходить страхом. Ричард управлял конем, что-то иногда говорил, выслушивал ответы, и все это – продолжая ощущать холодный полусонный взгляд. Лошади вели себя спокойно. Расспрашивать людей Дикон, памятуя о своей выходке, не рискнул.

Смутные страхи присущи женщинам, особенно в интересном положении, но мужчина и воин идет вперед, не опуская глаз даже при виде смерти. Правда, Нокс перед последней своей поездкой заговорил о ржавой луне, но он просто удивлялся. Сюзерен в день гибели сперва был счастлив обретением меча, потом злился на Левия. Удо казался раздраженным и подавленным, но иначе в его обстоятельствах и быть не могло. Рихард, тот думал только о сражении. Джеймс Рокслей спорил с «Каглионом» и дразнил беднягу Дейерса… Все были такими обычными, разве что Фердинанд в Багерлее, но бывший король, что бы ни врал Инголс, покончил с собой. Альдо было незачем убивать Оллара, просто самоубийство короля унижает подданных, и толстяка превратили в жертву. По-своему это правильно, но зачем лгать регентскому совету? Ради Катари? Она, к несчастью, эсператистка, а эсператизм настолько далек от понятия Чести, что объявил самоубийство непростимым грехом, но можно было собрать совет втайне от королевы, взять клятву молчать и сказать правду. Это было бы достойно, а слово сдержал бы даже Карваль: человеку Сильвестра не пристало порочить Оллара. Остальные тем более пощадили бы чувства Катарины и оказали покойному последнюю услугу.

Каким бы нелепым ни был Фердинанд, он освободил от себя и свою жену, и своих подданных… Как все же глупо и подло называть грехом то, что может быть и подвигом. Кинься последний Эрнани на меч сам, он был бы достоин уважения, но он струсил и погубил своей трусостью лучших рыцарей Талигойи…

— Монсеньор… слышите?

Чужой взгляд беззвучен, он липнет к телу мокрой рубашкой, вызывая дрожь, но рубашка может высохнуть… Или Блор просто путается в понятиях? Простолюдины и даже ординары часто говорят «видеть» и «слышать» в смысле «понимать» или «чувствовать».