– С тем, что сделают без вас? Алва давал слово защитить меня и детей. Вы давали слово заменить своего друга в его отсутствие. Фердинанду вы оба всего лишь присягали. Странная вещь присяга – для одних она значит все, для других ничего. Я имею в виду свою семью, граф. Было два Ги Ариго…
– Я помню про обоих. В северном крыле не лучшие комнаты, там снятся дурные сны. Моя матушка имеет обыкновение превращать свои страхи в притчи, ваша, помнится, тоже баловалась пером. Почему бы вам не последовать ее примеру?
– Если я назову вас так же, как Ги, своего брата Ги, я ошибусь?
– Как вы его назвали?
– Подлецом. Ни в коем случае не трусом, но подлецом. Я не жалею, что была с вами откровенна. Вы не узнали ничего нового. В отличие от меня… Вы хорошо ненавидите, граф, лучше всех, кого я имею несчастье знать. Других удовлетворила Занха для Борна и Закат для младших Эпинэ, а вас?
– Вы все-таки заламываете руки. Это излишне. Запоминайте. Урготелла. Улица Четырех Дождей. Лавка «Поющая лилия». Хозяин знает, как будить нарциссы осенью, а лилии – зимой. Если он получит сонет, в котором упоминается жаба, он переправит его Алве. Если последние две рифмы будут «конца – сердца», Алва вернется. Если второе четверостишие начнется с «Он ждал», он вернется немедленно и без предупреждения. И еще. В личную королевскую охрану переведено несколько гарнизонных офицеров. В том числе Чарльз Давенпорт, сын генерала Энтони. Молодой человек в большой обиде на Алву, зато он вряд ли станет выполнять приказ, который напомнит ему об Октавианской ночи.
– Вы часто посылаете цветочнику сонеты?
– Нет. Именно поэтому они должны дойти. Запомните еще одно имя. Райнштайнер.
– Бергер?
– Да. Он проследит за Маранами.
– Вам нужны мои извинения?
– Нет.
– И все же извините. За заломленные руки. Вы помните турнир в Гайярэ и свой сонет?
Лионель помнил.
— Мне нет дела до других. Они меня не радовали, почему я должен радовать их? – заявил кому-то вернувшийся Хайнрих, но кого-то под сосной не было, а был один-единственный маршал, не ко времени ударившийся в воспоминания.
— Больше всего ты должен, не имея долгов, – пустил в ход ничего не значащий парадокс Савиньяк и приподнял очередной стакан.
Король плюхнулся на скамью и наподдал что-то достойной монумента ручищей. Лионель подставил ладонь, не давая пущенному по доскам предмету свалиться, и не выдержал – присвистнул. Маршал Талига избавил от падения его высочество Фридриха. Такого конного и знакомого…
— Я его выкупил. – Довольный Хайнрих походил на разбухшего трактирного кота. – Прощелыга Зауф стоит дорого! Вы изрядно потеряли при сделке.
Ли усмехнулся и сделал вид, что пьет. Он не то чтобы любил сорить деньгами, но брошенное на ветер порой возвращало нечто, ушедшее из дома и из души после гибели отца. Меняя портреты на глазах офицеров и обалдевшего трактирщика, маршал веселился как мальчишка, правда, другие этого не заметили. Теперь веселился Хайнрих.
— А что сталось с продавшим вас подданным?
— Он трактирщик. Он продал и получил прибыль, вместо того чтобы потерять. Вам был нужен портрет, и вы бы его взяли.
— Если трактирщик умен, он назовет свою харчевню «Король и Леворукий» и огородит стул, на котором сидел король, веревкой. Да, я в любом случае взял бы портрет и оставил бы за него деньги. У каждой войны свое лицо, я хочу иметь его перед глазами.
