Онлайн книга «Смоленский нокдаун»
|
Но забегали не только немцы. Нам тоже пришлось подсуетиться. Едва раздались выстрелы, мамка сняла из красного угла иконку с лампадкой, сгребла в охапку весь наш выводок (я была старшая) и утянула всех в подпол, от греха подальше. Германцы явно собирались защищаться, а наши (или те самые ужасные «пришельцы-марсиане») намеревались их воевать — а следовательно, когда повсюду летают бомбы и снаряды, лучше не попадаться на пути ни у тех, ни у других. В подполе было темно, сыро и прохладно. Сперва было скучно, потому что ничего не происходило, но потом немцы сверху начали стрелять, а наши в ответ ударили так, что земля затряслась и с потолка на наши головы посыпался всякий мусор, после чего стало уже не скучно, а страшно. Вскоре земля тряслась уже почти непрерывно, а от особенно сильных взрывов она даже подпрыгивала вверх и вниз. Мелкие — Каська, Янек и Давид — непрерывно пищали и жались к мамке, а в особенно страшные моменты голосили благим матом, но никто (в смысле немцы) на них не обращал внимания, им явно было не до нашей семьи, прячущейся в подполе. А может, из-за грохота взрывов наверху просто не было слышно этих воплей… Ой, не знаю. Одним словом, за все время, пока там, на земле, шла вся эта огненная свистопляска, нас в подполе никто и не потревожил. А потом все утихло, земля перестала трястись, и где-то недалеко от нашей хаты (на север, в направлении Могилева), стало проезжать что-то большое, лязгающее и тяжелое, так что земля снова затряслась, но уже мелко-мелко, совсем иначе, чем от взрывов. Я уже хотела вылезти и посмотреть, что там творится, но мамка меня не пустила. И вот мы ждали, ждали — и дождались… Над нашей головой раздались шаги. Потом сильная мужская рука подняла крышку подпола, впустив внутрь луч серого дневного света, и молодой мужской голос на чистом русском языке позвал нас: — Эй, хозяева, вылезайте, все уже кончилось! Мы вас не обидим. Когда наши глаза привыкли к свету, мы увидели, что в подпол заглядывает молодой парень, лицом немного похожий на нашего соседа Константина, который еще до прихода германцев ушел добровольцем в Красную армию. Форма на этом бойце была не немецкая, правда, и красноармейскую напоминала мало; впрочем, с первого же взгляда я увидела главное — петлицы с треугольниками на торчащем из-под толстого жилета воротнике и пятиконечную звездочку на обтянутой тканью каске. Правда, все это — и петлицы и звездочка — было не красным, как положено красноармейцам, а зеленым, а лицо бойца украшали нарисованные по диагонали черные полосы, как у охотников за головами из какого-то африканского племени, про которых я читала в книжках. Но все равно что-то внутри меня во весь голос кричало, что этот боец свой. Такое вот у него было лицо — свое, родное, доброе и участливое. Он протянул мне руку — и я крепко ухватилась за нее. А когда я вылезла, мамка принялась подавать нам по очереди Каську, Янека и совсем маленького Давида, который только недавно научился ходить. И только самой последней из подпола вылезла наша мамка, прижимая к груди икону. Из глаз ее текли слезы, она тихо бормотала: «Вернулись, родимые!» В нашей хате в окнах не осталось ни одного целого стекла, с потолка нападала всякая дрянь, осколки и пролетающие снаряды прохудили крышу, которую теперь еще понадобится чинить. И во дворе с огородом тоже был разгром — вроде поваленного плетня и огромной ямы, что получилась прямо посреди грядок с огурцами. Но главное, что мы все были живы и здоровы, а люди, которые освободили нас от немцев, с нами и между собой разговаривали на чистом русском языке, при этом называя друг друга товарищами. |