Книга Сопки Маньчжурии, страница 133 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— Пожалуйста, без титулов и чинов, Оскар Казимирович, – сказал он, вставая, – я приветствую вас как младший член стаи старшего… А теперь присаживайтесь и рассказывайте – как настроения в вашей армии, каков боевой дух, готовы ли войска наступать и полностью разгромить врага?

Услышав слова «наступать и разгромить», Куропаткин дернулся, попытавшись вскочить, но Михаил рявкнул: «сидеть!» – и бывший главнокомандующий стек обратно на свой стул.

— Господин Куропаткин не просто в опале, – сквозь сжатые зубы процедило «его императорское высочество», – он подозревается в самом тяжком преступлении, которое только может совершить русский офицер: в государственной измене и содействии врагу. Некоторые люди в Санкт-Петербурге решили, что для ускорения политического развития России ей необходимо еще одно унижение вроде поражения в памятной вам Крымской войне. И это унижение должно было стать тем более горшим оттого, что поражение Российской империи нанесли бы полудикие узкоглазые японцы, только тридцать лет назад выбравшиеся из племенной дикости и национальной раздробленности.

После каждого слова Великого князя Куропаткин вжимал голову в плечи, а потом закрыл лицо ладонями и… расплакался как баба. При этом я читал его как раскрытую книгу. Если в самом начале нашей беседы его называли бездарью и неумехой, то теперь Михаил прямо обвинил его в предательстве. А быть может, тут имело место некритически слепое следование советам людей, входящих в ближний круг его общения. Высшая аристократия, министры, банкиры-финансисты, зерновые гешефтмахеры и прочие видные скотопромышленники – всем этим людям хотелось бы, чтобы голос из Зимнего Дворца звучал потише, причем с жалобными умоляющими нотками, а они бы могли орать о государственных делах во все воронье горло, и ничего бы им за это не было. То есть впрямую господин Куропаткин империю не предавал – слишком уж он для этого недалек, – но, исходя из подаваемых ему на интеллектуальную бедность советов, затягивал войну, не понимая, что это играет на руку только японцам.

— Хватит мучить старика, Михаил Александрович, – решительно произнес я вслух, – дурак – он и есть дурак, причем дурак, полностью находящийся под влиянием своего окружения. Никакой измены он не совершал, расписок о сотрудничестве иностранным агентам не давал, а просто был некритически доверчив к советам разных классово близких личностей.

— Вы имеете в виду господина Витте? – немного успокоившись, спросил Михаил.

— И его тоже, он просто самый заметный из всей этой своры, – ответил я, – но этими людьми мы договорились заняться позже; сейчас в первую очередь требуется выбить дух из японской маньчжурской армии маршала Оямы.

— Какие приятные слова, – раздался с порога скрипучий шамкающий голос, – но не слишком ли это смело, молодой человек – обещать то, чего вы не сможете сделать?!

Ба, какие люди, да без охраны! Генерал от инфантерии Николай Петрович Линевич сияет для меня так же ярко, как бриллиант в груде битого стекла. Но это была его первая реакция на мои слова; причем начало фразы он, наверное, слышал еще из приемной, где вместо погруженного в стасис куропаткинского адъютанта сейчас дежурят Змей, Гретхен де Мезьер и Агния (наложенное на них заклинание заставляет воспринимать их как обычных офицеров из свиты Его императорского высочества). Но тут, внутри – никаких маскирующих заклинаний, поэтому, едва договорив, Линевич застывает как вкопанный. Потом его взгляд по очереди останавливается на несчастном заплаканном Куропаткине, утирающем морду лица носовым платком, недоумевающем Гриппенберге, читающем царский рескрипт, незнакомом генерал-лейтенанте, по-хозяйски расставившем ноги и надевшем на себя лицо младшего брата царя, и, наконец, на моей персоне в мундире несомненно русского типа, но незнакомого образца, а самое главное – с мечом Бога Войны на бедре. Видно же, что это настоящее боевое оружие, а не те парадные селедки, которые таскает с собой нынешний генералитет.