Книга Год 1914-й. Время прозрения, страница 2 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

А вот в генерале Нечволодове, генерале Мартынове, генерале Асмусе, полковнике Арапове (возглавившем сводную пехотную бригаду корпусного резерва), такой стержень имелся. К сожалению, большинство из этих людей после Великого Раскола пошли к белым, а не к красным. При этом не стоит забывать ни о нереалистичных марксистских идеологемах, начертанных на большевистских знаменах, ни о таких кровожадных политических деятелях, как Свердлов и Троцкий (вкупе с многочисленным сонмом их подражателей). Моя задача - как раз в том, чтобы все необходимые социальные преобразования были осуществлены сверху, разделение на бар и мужиков отошло бы в прошлое само собой, и брат никогда бы не пошел на брата, а сын на отца. Ибо, когда случается такое, то радуются только англосаксы.

Кстати, генералы бородинского закала - они, конечно, люди своей эпохи, помещики-крепостники, - но, попав внутрь Единства, изменились даже они. Так же, как я воспринимаю их частью себя, они стали воспринимать своих солдат. Офицер по праву своего рождения прикреплен государством к пистолю и шпаге. Дворянская вольность, введенная императором-недоделком Петром Третьим, воспринимается этими людьми как юридическая фикция. Можешь не служить, а служить должен, потому что иначе стыдно-с. Все равно, что недоимператор в пьяном угаре издал бы указ, что дворяне имеют право ходить голыми аки звери-обезьяны, ибо по своему благородству не знают, что такое стыд. Может, кто-то голым ходить и будет (ибо стыда не ведает по определению), но вот герои Бородина на такое будут не согласны. Солдаты, с момента рекрутского набора прикрепленные не к сохе, а к ружью, воспринимаются ими не как бессловесные нижние чины, а как младшие члены воинского сословия.

И вообще, если видишь в ком-то продолжение себя, то уже не будешь тиранить его и подвергать издевательствам. На такое способны только люди с сильными психическими отклонениями, несовместимыми с принятием Призыва. Формула «я - это ты, а ты - это я», действует не только по вертикали, между Патроном и Верными, но и между Верными, по горизонтали. И солдаты, почувствовав изменившееся к себе отношение, ответили своим командирам если не пылкой любовью, то неколебимой преданностью. А это уже совсем не тот уровень сплочения и управляемости частей и соединений, что был у них прежде. Я знаю, что на первых порах доступ к такому уровню мощи даже кружил некоторые особо неустойчивые головы, и хорошо, что это случилось во время полигонной подготовки. А то дров было бы наломано немерено. Батальон Верных, сгоряча брошенный на пулеметы, умрет, но не отступит, но тому офицеру, который так сделает, будет потом невыносимо больно, ибо каждую солдатскую смерть он ощутит как собственную. Поэтому там, где прежде герои-бородинцы пошли бы на врага шеренгами в рост, не кланяясь картечным и ружейным пулям, теперь применяется тактика засад, рассыпного строя и коротких перебежек. Здесь, на Первой Мировой Войне, солдаты и офицеры армии Багратиона проходят практические занятия и сдают последние зачеты по тактике боев в двадцатом веке. На уровне сорок первого года учиться им будет уже поздно.

Я наблюдал за завязавшимся боем с воздушного командного пункта в рубке штурмоносца. Великолепный обзор, отличная связь, можно даже сказать, комфорт, и в то же время ни малейшей опасности в воздухе. Местные аэропланы на «Богатырь» могут только погадить, как, собственно, и какие-нибудь мессершмитты четверть века спустя. С высоты было видно, как серая колбаса марширующих германских батальонов втянулась в приемную горловину патентованной мясорубки, и та принялась плеваться во все стороны кровавым фаршем. И, наконец, как аккомпанемент разгорающемуся бою, по германским артиллерийским батареям, развертывающимся для поддержки своей избиваемой пехоты, с закрытых позиций ударили мои пятнадцатисантиметровые гаубицы.

Наивные как дети (ибо другому их еще никто не учил), немецкие артиллеристы, как в девятнадцатом веке, даже под шквальным огнем крупнокалиберных гаубиц стремились выйти на рубежи прямой наводки, чтобы с дистанции в пару километров частым градом шрапнелей причесать зловредную засаду, доставившую столько неприятностей кригскамрадам.

Впрочем, те германские полевые орудия, что все же смогли прорваться через частокол фугасных разрывов на назначенные им позиции, тут же попадали под огонь батальонных пехотных пушек, поддерживающих действия моей пехоты. Батальонные командиры моментально обнаруживали возникающую опасность и тут же нацеливали подчиненных им артиллеристов на ее устранение. А те и рады стараться. Даже трехфунтовая полевая пушка времен наполеоновских войн была в два раза тяжелее изделия полковника Арисаки, имела втрое меньшие дальнобойность и скорострельность при вдвое более легком снаряде. Единственным недостатком компактной японской поделки оставалось отсутствие противооткатных систем, из-за чего при каждом выстреле пушка отлетала назад на несколько метров. Но этот недостаток не смущал артиллеристов из начала девятнадцатого века, ибо иного поведения орудия при выстреле они и не знали.

Избегая шквального артиллерийского огня, превратившего поля перед злосчастным Гейслингеном в зону смерти, германская пехота стала веером разворачиваться в боевые порядки по обе стороны от дороги, стремясь навязать сражение в лесных массивах, ведь засада на самом деле не может быть особо многочисленной, не так ли, камрады? Ну что же, их ждет небольшой, но весьма неприятный сюрприз, ибо сражениям на пересеченной местности и в условиях лесных массивов мои бородинские гвардейцы обучены ничуть не хуже, чем правильному ружейному бою на открытой местности. Но самое страшное дело - сойтись с русскими чудо-богатыря-ми в штыки, ибо этому делу их на совесть учили еще в родной армии, где пуля была дурой, а штык - молодцом.