Книга Год 1991-й. Беловежская Голгофа, страница 95 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Аргументы «за» таковы:

Во-первых, я знаю, что во всех мирах и временах от восемнадцатого до девяносто первого года воинское Единство товарища Серегина без колебаний вставало на сторону советского государства и билось с его врагами с яростным воодушевлением. Хотел бы я оказаться в кабине космического истребителя в жарком небе июля сорок первого года, чтобы пылающие юнкерсы падали вниз один за другим? Конечно, хотел бы! И в пятьдесят третьем, семьдесят шестом и в восемьдесят пятом годах, где товарищ Серегин, не ведая сомнений, помогал разгромить американский империализм, мои чувства ничуть бы не изменились. Андрей (капитан Зотов) участвовал во всех этих кампаниях, и многое мне рассказал. Американская исключительная заокеанщина, по его словам, это тот же Гитлер, только коллективный. По крайней мере, таковы их сенаторы, конгрессмены, губернаторы, президенты и прочие владельцы банков, заводов, газет, пароходов.

Во-вторых, в том случае, если имеет место так называемый Заброс, мои прошлые обязательства становятся недействительными автоматически. Я — как сбитый летчик, который на парашюте опустился туда, откуда в родной мир не ходят поезда и не летают самолеты. Я умер для своей страны и близких, а они для меня стали просто недоступны. Ладья Харона, говорили древние греки, обратно не перевозит.

В-третьих, со всеми версиями Советского Союза у товарища Серегина имеются договоры, в которых черным по белому сказано, что любой из советских граждан, в том числе и военнослужащие, имеет право, если возникнет желание, приносить клятву воинскому Единству, чтобы биться с силами зла в других мирах. Это единственная плата, какую Специальный Исполнительный Агент берет за свою поддержку, ибо люди — это все, а злато-серебро — ничто. Хочу ли я служить под знаменами такого вождя? Конечно, хочу! Для исполнения такого желания мне нужно только написать рапорт с просьбой о переводе и передать его товарищу Серегину. Однако возникает вопрос, как этот документ будут рассматривать там, где я официально мертв и покоюсь в кремлевской стене уже как минимум восемь лет…

Четвертый и, может быть, главнейший аргумент. Товарищу Серегину я нужен в качестве боевого пилота первой линии, а не как свадебный генерал. Быть знаменитым приятно только первые дни и месяцы, а потом это надоедает и утомляет. Местный Хозяин чуждается парадной мишуры, и людей в свою команду набирает только исходя из их морально-волевых и деловых качеств. А это льстит. Конечно, мои будущие сослуживцы и сослуживицы будут знать, что я первый космонавт, но для них это не будет иметь такого значения, как для моих современников. Среди них я буду равным среди равных.

А аргументов против, с учетом всего вышеперечисленного, у меня, в общем-то, не имеется, за исключением того, что моя болезненно ноющая совесть требует безукоризненного соблюдения всех формальностей. И как только это будет сделано, я успокоюсь и смогу полностью отдаться полетам. Говорят, что «Стилет» — это норовистая лошадка, и покоряется не далеко каждому, но я уверен, что смогу его освоить.

Во время этих размышлений я намеренно гнал от себя мысли о своей семье, оставшейся там, куда мне уже не суждено вернуться. Гнал, оставляя их напоследок, как самое сокровенное, тонкое, деликатное, которое требуется обдумывать отдельно от всего прочего. Но они, эти мысли, возвращались, настойчиво забираясь в голову, приводя меня в непривычное и мучительное смятение. И вот настал момент, когда я больше не мог им противиться. Ведь нельзя вечно избегать того, что должно быть решено. И я открыл свой разум для этих мыслей, и они ворвались туда, словно бушующий ураган, перекрикивая друг друга, сталкиваясь и перемешиваясь, создавая хаос, отзывающийся в сердце горечью и тоской. Я прислушивался к своим чувствам, но одновременно овладевала мной некоторая отстраненность, словно тот, погибший я и я ЭТОТ — несколько разные люди. И я бы не сказал, что это пугало или удивляло меня — нет, скорее, это давало какую-то объективность, что ли, способность смотреть поверх чувств… Извечным стоном жалобно упрекали меня любовь и привязанность: «На кого ж ты нас покинул?», и вина поднималась во мне, желание утешить, стереть горе, вновь прижать к сердцу любимую супругу и маленьких дочек. «Но это невозможно! — заявляла объективность. — Ты же это знаешь. В РОДНОЙ МИР ты уже не вернешься».