Книга Барин, страница 100 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Гордей мотнул головой.

— Кони с ума сходят, барин. Мертвяков чуют — дуреют, храпят, слушаться перестают. Далеко я так не уеду — либо понесут в канаву, либо падут. А посреди ночи в голом поле остаться, одному, без стен… — он покачал головой. — Уж простите, не хочу.

— Ладно, — кивнул я. — Оставайся. Однако смотри: у нас тут даже бабы готовы с ордой биться. Отсидеться не получится. Будем сидеть — всех сожрут.

— Да нешто я не понимаю, барин? — Гордей выпрямился и расправил плечи. Сыновья за его спиной тоже подтянулись — молча, разом, как по команде. — Будем биться. Я да два сына моих — считай, три добрых ствола. Не первый год по дорогам катаюсь, стрелять умею, и мальцов научил. Не подведём.

Широкомордые «мальцы», как один, кивнули.

— Степан! — крикнул я. — Принимай пополнение!

Тот подошёл, оценил Гордея с сыновьями одним взглядом и молча кивнул на правый фланг. Коробейник подхватил ружьё и потрусил к частоколу, сыновья за ним.

Я огляделся. Мужики были на местах. У бойниц — стрелки, на вышечке — Григорий с фальконетом, на второй — расчёт Дуры. У ворот — кузьмовская адская машина, рядом с которой сам «собретатель» что-то лихорадочно подкручивал, а Прошка стоял с кувшином наготове и бледным лицом…

Готовы, вроде как, — в очередной раз подумалось мне.

Подбежал запыхавшийся, красный, как варёный рак, Ерофеич.

— Барин! Все бабы и дети в доме, двери заперты! Кто стрелять может — те на стенах! Запас воды притащили! Я тут остаюсь или?..

— Тут, — сказал я. — На тебе тыл. Подноси припасы, следи, чтоб раненых к Настасье тащили, если вдруг будут. И держи людей в порядке. Паника начнётся — гаси. Как хочешь, хоть ухватом.

— Понял, барин, — Ерофеич кивнул. — Сделаем.

Он убежал, а я на секунду остался один. Мысль была простая и дурацкая: интересно, есть ли у меня время покурить? Нет, наверное. Жаль.

Я поднялся на вышечку к Григорию и выпрямился во весь рост. Ветер ударил в лицо, принёс запах дыма и сосновой смолы. На фоне полной луны угрожающе маячил лес. И где-то за ним, совсем уже рядом, шла орда.

Снизу на меня смотрели лица. Много лиц. Мои крестьяне, валуйковские, михайловские, Гордей с сыновьями. Перепуганные, бледные, с белыми от напряжения пальцами на прикладах. Но — на местах. Никто не побежал. Стояли, ждали. Ждали, что я скажу.

Я вздохнул. Ров, частокол, фальконет, фузеи — всё это хорошо. И всё это бесполезно, если люди, которые должны защищать деревню, сами не верят в свою победу. Чтобы победить, нам не оружие нужно — хотя и без него никуда. Нужна вера. И, кажется, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы сказать этим перепуганным мужикам, что смотрят снизу на вышку, что-то такое, от чего им станет не так страшно. Или хотя бы — от чего страх отодвинется на задний план и уступит место чему-то другому.

— Слушайте меня! — я ударил ладонью по перилам вышки так, что дерево загудело. — Головы подняли! Все сюда смотрите!

Гул внизу стих. Люди жались к частоколу, стискивали фузеи побелевшими пальцами. Я видел их страх. И знал: либо сейчас страх сожрёт их, и мы проиграем, либо они сами сожрут этот страх и станут крепче.

— Сюда идёт орда. Вы все это знаете. Мы все к этому готовились — и, к сожалению, дождались. И вот сейчас вы стоите здесь и дрожите так, что оружие в ваших руках ходит ходуном. Вы боитесь.