Книга Барин, страница 97 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

В избе было тихо. За окном догорал закат, и последний свет ложился Настасье на лицо, высвечивая скулы и тёмные ресницы. Печь негромко потрескивала, пахло травами и цветочным чаем, и вся обстановка — тёплая, тесная, уютная — была такой, что хотелось остаться и никуда не уходить. По щеке Настасьи покатилась одинокая слезинка, разделяя щеку на две равные части…

Неожиданно для себя самого я протянул руку и стёр слезу кончиком пальцев. Кожа у неё была тёплая и гладкая, и палец мой, за последние дни покрывшийся мозолями и ссадинами, на этой коже смотрелся грубо и неуместно.

Настасья повернулась ко мне. Глянула тёмными, блестящими глазищами — и я утонул. Она смотрела прямо на меня, и во взгляде этом было столько всего, что я, повидавший за свою короткую жизнь немало женских взглядов, вдруг оробел и дрогнул.

Я потянулся к ней — за цветочным ароматом, к приоткрытым губам. Она подалась навстречу. Между нами оставалось ладонь, не больше, я уже чувствовал на своём лице её дыхание, и запах её — мяты, цветов, юности и невинности…

И в этот момент внутри меня что-то лопнуло.

Будто натянутая струна дёрнулась и оборвалась. Я не сразу понял, в чём дело, но уже через секунду от осознания произошедшего мне стало не по себе. Огонёк — один из четырёх, тот, что тлел в лесу у тракта, — вспыхнул ярко, судорожно, и погас. Как задутая свеча.

Я дёрнулся и отпрянул.

Настасья распахнула глаза.

— Что?..

Ответить я не успел. Потому что в ту же секунду, разорвав вечернюю тишину, загрохотал колокол. Тяжёлый, хриплый, частый звон — не благовест, не набат, а именно тревога, бешеный звон, от которого дрожали стены.

Отец Никодим бил в колокол так, будто от этого зависело посмертие его души.

А с вышки, перекрывая колокол, донёсся крик дозорного:

— ТРЕВОГА!

Я выскочил из избы, на бегу поправляя саблю. Колокол бил, не переставая — частые, тяжёлые удары, от которых, казалось, дрожал воздух. Отец Никодим старался вовсю — и дай бог ему здоровья, хотя здоровье призраку, строго говоря, ни к чему.

Настасья выбежала следом, на ходу вытирая руки о передник.

— В дом! Запрись и не выходи! — рявкнул я через плечо.

— Барин, у меня раненых принимать можно, если что, у меня всё готово…

— Потом! Сейчас — в дом!

Она хотела сказать ещё что-то, но я уже бежал по тропинке, перепрыгивая через корни, и слышал только колокол, колокол, колокол… Бузина хлестала по лицу, сапоги скользили на мокрой траве, а о бедро билась сабля.

Погас огонёк мертвяка, что следил за трактом. Значит, я оказался прав: мертвяки идут по пути наименьшего сопротивления — по дороге. То есть оттуда, откуда мы их и ждали. Это — хорошие новости. Какие будут плохие? Сложно сказать. Доберусь до вышки — увижу.

Добежав до деревенской улицы, я увидел, что всё уже пришло в движение. Мужики выскакивали из изб, бабы тащили детей. Кто-то орал, кто-то матерился. Мимо меня пронёсся Алёшка с поджигой наперевес и чуть не сбил с ног деда Игната, который шёл к частоколу с рогатиной на плече и фузеей в руке, бурча что-то непечатное.

Я подбежал к воротам и взлетел на вышечку. Наверху уже стоял дозорный — один из михайловских, с фузеей наперевес, бледный как мел.

— Что видишь?

— Вон, барин, глядите! По дороге чешет!

Я посмотрел в указанном направлении. По дороге в облаке пыли неслась четвёрка лошадей, запряжённая в нечто, что при всём воображении было трудно назвать определённым словом. Не карета, не телега, не кибитка — а какая-то помесь всего сразу. По бокам — ящики, притянутые верёвками, сзади болтался отвязавшийся бочонок, подпрыгивая на ухабах, как мячик. На козлах, нахлёстывая коней, сидел мужик и орал: