Книга Девочка моя, страница 22 – Юлия Резник

Я открываю галерею.

Она сидит на полу нашей старой квартиры среди коробок. Волосы собраны в дурацкий пучок. На щеке пыльная полоса. В руках — пластиковый стаканчик с шампанским, потому что нормальные бокалы мы бы ни за что не нашли среди неразобранных коробок, с которыми мы на днях въехали в нашу квартиру мечты.

Эля смеется.

Я помню этот смех. Господи, как же хорошо я его помню!

Мы были ровесниками. Молодые, злые, жадные до успеха. Тогда нам казалось, что вместе мы без проблем нагнем этот мир. Вместе мы строили карьеру. Вместе учились спать по четыре часа, жить на кофе и амбициях, ругаться из-за командировок, мириться на кухне, брать и отдавать ссуды, кредиты и ипотеки…

Эля давно хотела ребенка.

Не сразу, конечно. Не в двадцать пять, когда мы познакомились. На тот момент мы оба тогда были слишком заняты. Но после тридцати она всё чаще стала поднимать эту тему. Сначала легко. Между делом. Потом настойчивее.

«Андрей, давай хотя бы подумаем над тем, чтобы отказаться от гормонов».

«Андрей, мне кажется, уже пора».

«Андрей, карьера никуда не денется».

А я отвечал, что еще рано. Что надо закрыть проект. Купить квартиру побольше. Сделать хороший ремонт. Накопить финансовую подушку. Пережить очередной кризис. Потом еще один. Потом хоть немного пожить для себя — мы же ни черта толком не видели.

Я всё время гнался за чем-то. И тащил ее за собой. Сколько раз после Элиной смерти думал о том, как бы она пережила роды, случись те на пять, семь лет раньше? Не сосчитать… Винил ли я себя в ее смерти? Не знаю.

Андрей

— Папа, а бантик не кливой?

Я отрываюсь от телефона и смотрю на дочь. Бантик кривой. Платье перекручено. Один носок сполз. На голове вместо прически — воронье гнездо. Сегодня дочь решила пренебречь моей помощью в качестве парикмахера и заплелась сама — результат чего мы и наблюдаем. Впрочем, это такая мелочь! Главное, что ее глазки горят от счастья.

— Иди сюда.

Катя послушно разворачивается спиной.

Я поправляю бант. Расправляю юбку. Она нетерпеливо перетаптывается с ноги на ногу, а стоит отпустить — делает оборот вокруг оси.

— Тепель класивая?

— Невероятно.

Катя счастливо визжит и уносится обратно в детскую.

Я качаю головой. Три года. Три чертовых года.

Кажется, только вчера я боялся взять ее на руки. А сегодня эта мелкая катастрофа носится по квартире и командует взрослыми людьми, как заправский диктатор.

В дверь звонят. Я машинально сверяюсь с часами. Для гостей рановато. Открываю. На пороге стоят родители Эли. Я всегда им рад, хоть наши взгляды на Катино воспитание зачастую расходятся.

Николай Петрович улыбается, похлопывает меня по плечу. Людмила Георгиевна с порога начинает звать Катю. Из квартиры доносится вопль:

— Де-е-едуска!

Катя вылетает в прихожую со скоростью гоночного болида. Николай Петрович едва успевает поставить коробку с подарком на пол, прежде чем внучка повисает у него на шее.

— Ну, здравствуй, именинница. Какая большая, только посмотрите! Это сколько тебе уже лет?

— Мне тли! — Катя растопыривает пальчики.

— Да ну?

— Плавда!

— Не верю.

— Деда! — смеется Катюша, утаскивая тестя за собой вглубь квартиры. Следом, скупо улыбнувшись, уходит Людмила Георгиевна:

— Помогу им снять бант с коробки. Может быть, пригодится.

Ну, спасибо, что меня хоть не заставляют аккуратно срезать упаковочную бумагу. Никогда я не пойму такой скупости. И ведь не сказать, что для нее есть хоть какие-то причины — нет. Живут Элькины родители вполне нормально. Я сам за этим слежу, добавляя к пенсии старикам немалые, в общем-то, суммы.