Книга Девочка моя, страница 29 – Юлия Резник

Позади шелестит одеяло. Миша что-то сонно бормочет и приоткрывает глаза.

— Инга?

— Спи.

— А ты чего не спишь?

— Не знаю.

Чертыхнувшись, Гуськов садится на кровати и проводит ладонью по лицу, стряхивая обрывки сна.

— Только не говори, что жалеешь… — Миша невесело усмехается. Я поворачиваюсь к нему лицом и включаю ночник, чтобы мы могли видеть друг друга.

— Нет, конечно.

И это чистая правда. Да, сегодняшний вечер ничего не исправил. Но ведь я на это и не рассчитывала. Он и так дал мне максимум того, что мог. Он дал передышку и утешение.

На самом деле до того, как в моей жизни появилась Катя, я была уверена, что пережила потерю ребенка. Все изменило как раз появление этой девочки…

— То есть не жалеешь? И не станешь меня упрекать тем, что я воспользовался…

— Чем? — смеюсь.

— Твоим уязвимым положением, — хмыкает Гуськов.

— Тогда уж это я воспользовалась.

— Чем? — приходит Мишкин черед удивляться.

— Твоей доступностью! — морщу нос и шутливо тычу бывшего мужа под ребра.

— Это я доступный?! — возмущается задетый в лучших чувствах Гуськов.

— Нет? А что это было тогда?

— Я соскучился! И вообще. С этого момента я доступен лишь для тебя!

— Эй… Ты не спеши раскидываться обещаниями. Куда нам торопиться?

— Значит, все-таки жалеешь…

— Да нет же! Просто я и правда не понимаю, куда гнать коней. Пусть все идет, как идет. А там время покажет.

Инга

Просыпаюсь я не от будильника. А от запаха кофе. Настолько крепкого, что его аромат смог бы поднять меня даже мертвую.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, который час и почему мне так хорошо. Потом открываю глаза, вижу Гуськова и… вспоминаю. Становится чуть-чуть неловко.

Миша стоит возле кровати полностью одетый. Белая рубашка. Темно-синий пиджак перекинут через руку. Волосы еще влажные после душа. В руках та самая кружка.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Который час?

— Восьмой.

— Господи. Еще спать и спать, — я демонстративно потягиваюсь, деликатно прикрыв голую грудь одеялом. И лишь после протягиваю руку за кружкой. Гуськов не отдает.

— Это мой.

Разочарованно стону:

— Так всегда! А мог бы и меня побаловать.

— Да шучу я. На… А ты, значит, правда теперь до обеда харю плющишь?

— Нет, — снова зеваю. — Максимум часов до десяти. А что?

— Да ничего. Просто интересно узнавать тебя новую, — усмехается Миша, усаживаясь задницей на тумбочку. А я подвисаю, думая о том, что переспела с ним ровно по противоположной причине. То есть… Чтобы вспомнить, какой я была раньше. Еще до того, как жизнь сломала меня о колено.

— Осторожно. Она хлипкая, — сиплю, кивнув на тумбочку. Гуськов встает. Я делаю первый глоток и чуть не давлюсь, потому что мой кофе сладкий. Когда-то я действительно пила только такой. Потом перестала. Почему? Не знаю… Как-то само собой вышло.

Миша замечает выражение моего лица.

— Не понравился?

— Понравился.

— Врешь.

Я опускаю взгляд в кружку. В черной поверхности кофе дрожит солнечный блик.

— Просто я давно не пила сладкого.

— Вот как? Мне многое о тебе предстоит узнать.

— Это тебя пугает?

— Нисколько. — Миша косится на часы, хлопает себя по ляжкам. — Так, я побегу… Мне еще домой надо заскочить переодеться.

— Бедный, — вздыхаю я, сползая по подушке.

— Бедный я бы был, если бы спал до обеда, — отбивает подачу Гуськов.