Книга Девочка моя, страница 32 – Юлия Резник

— Инга, я Мишу люблю. Ты же знаешь.

— Да уж знаю.

— И всегда любила.

— На то были причины.

— Но жить с ним тебе, а не мне.

Я задумчиво ковыряю пальцем край коробки.

— Он хороший. Заботливый. Надежный. Почему нет?

— Ты у меня или у себя спрашиваешь?

— У тебя! Я не понимаю, в чем проблема?

— В том, что ты перечисляешь характеристики холодильника.

Я невольно прыскаю.

— Мам!

— Что мам? Хороший холодильник тоже надежный, удобный и служит долго.

— Ужас какой.

— Это правда.

— Тебе не кажется, что в твоем возрасте довольно инфантильно сводить отношения двух взрослых людей к любви, которая, если верить ученым, живет, дай бог, три года?

— А тебе не кажется, что ты слишком цинична для неполных своих тридцати? И вообще, напоминать мне о возрасте с твоей стороны бестактно!

Я хохочу.

— Значит, я циничная?

— Ты у меня жизнью битая. А потому недоверчивая. Ты боишься перемен, не хочешь ничего нового, вот и тянет тебя к Мишке, потому что рядом с ним ты чувствуешь себя в безопасности. Вот как я это вижу, доченька. Ты уж не серчай. Может, я и ошибаюсь. Сто лет же ни тебя, ни его не видела! И что у вас на уме — доподлинно не знаю. А чувствую — вот так, да. Как сказала.

Проблема в том, что я это чувствую точно так же! Слова матери попадают прямехонько в цель. Потому что именно об этом я все утро сегодня и думала. Потому что именно за этим, если уж быть честной, я вчера и пустила его в свою постель. Чтобы с ним, как на машине времени, вернуться в те времена, когда я еще верила, что впереди у нас долгая счастливая жизнь.

— Мам...

— Что?

— Я тебе говорила, что ты у меня самая лучшая?

— Было дело. Но знаешь что? Такое я с радостью послушаю еще не раз.

— Ты самая лучшая мама на свете. Я тебя очень люблю. Только сильно не зазнавайся.

Она смеется. Я тоже. Зажим в груди чуть-чуть расходится. В конце концов, самое худшее со мной уже случилось. И вот ведь — моя жизнь на том не закончилась.

— С тобой это невозможно. Ты меня держишь в тонусе.

— Ага. Так, а на рынке ты что забыла? — перевожу разговор с себя на более безопасные темы.

— Ой, а я не говорила? Я же решила переклеить обои в гостиной. С отцом, конечно, мы разругались вдрызг. Ну, ты в курсе, как он бесится, стоит мне достать рулетку. Но что уж. Мужчина — голова, а женщина — шея.

Я улыбаюсь, слушая, как мама вдохновенно рассказывает про какие-то каталоги, оттенки бежевого и очередную строительную катастрофу, которую собирается устроить в не так давно отремонтированном доме. Бедный папа. С матерью не соскучишься!

Наконец мы прощаемся. До одиннадцати еще есть время. Можно было бы снова завалиться в кровать. Можно было бы включить сериал. Можно было бы вообще ничего не делать. Но вместо этого я открываю шкаф. И зависаю. Потому что, оказывается, я совершенно не представляю, что надеть. А ведь еще вчера мне бы и в голову не пришло наряжаться. Что-то изменилось. И я не знаю, что.

Из глубины шкафа выглядывает платье. Темно-зеленое. Я давно его не носила. Сейчас и не вспомню почему. Снимаю с плечиков. Прикладываю к себе. Потом все-таки надеваю и подхожу к зеркалу. А ведь я очень даже ничего. Неудивительно, что Гуськов, поправив свою самооценку в объятьях секретарши, вернулся.

Но вот ведь — это еще вопрос, принимать ли его назад?