Книга Серое братство, страница 39 – Валерий Гуминский

— Где генерал Моран? — спросил капитан, повернувшись к темному углу комнаты. Я напряг зрение и разглядел стол, за которым сидел человек. Его лица не было видно.

— Уехал на позиции к мосту. Патриканцы вцепились зубами за перила с той стороны, — ответил человек из темноты.

— Отойдите к дальней стене и замрите там, — приказал капитан. — И не вздумайте бежать. Все равно некуда.

Он сел на лавку, хотя нам не предложил. Гурий пихнул нас к стене, источающей смоляной запах, сам отошел к окну, а третий сопровождающий вышел. Повисло напряженное молчание, которое вскоре надоело нашему капитану. Он пошевелился и окликнул нас:

— Эй, ваганты! Вы до сих пор надеетесь улизнуть от священного долга перед Домом Лоран? Я ведь не верю вам. Какого черта вас понесло в Ленту?

— Ваганты вне войны, — смиренно произнес Поэт. — Мы не воюем, а поем. Нам без разницы, кто даст монету на житье.

— Будет вам разница, когда схлестнетесь в бою с пехотой патриканцев, — злорадно ответил капитан.

— Стара песня, господин капитан! — Гурий весело оскалился. — Это же шпионы из Ленты! Помните, три дня назад мы получили весть, что из Таланны убежали два пойманных лазутчика. Но прошло столько времени, и поиски прекратили. Не до них. А вот сейчас они и всплыли, голуби!

— Все может быть, — капитан оживился. — Надо все точно проверить, прежде чем вздернуть их на дереве! Может, это действительно стихоплеты, а мы их повесим. Не годится. Кто же тогда встанет в строй?

Капитан так убедительно играл справедливого судью, что мне захотелось прослезиться. Какая забота в армии о людях! Но я знаю, что здесь не церемонятся с неизвестными личностями. Так что нам еще повезло. Очень уж человеколюбивый офицер нам попался.

Он встал, подошел к нам, внимательно посмотрел на каждого.

— Ваганты, значит?

— Конечно, — не моргнул и глазом Поэт.

— Стишочки, песенки?

— Ага, — кивнул головой мой напарник.

— А вот хочется мне послушать ваши, — капитан пощелкал пальцами, делая вид, что забыл, как это называется, — сочинялки.

— Охотно, господин капитан, — Поэт скинул с плеча свой мешок, из которого достал лютню, провел по струнам, бросил внимательный взгляд в угол и запел:

Гурий снова оскалился. Это у него, видимо, считалось улыбкой, от которой мне хотелось убежать. Больше похоже на волчий оскал. А Поэт разошелся. Теперь он охотно бы повалялся в душистых травах с прелестницей, ненасытно припав к соку молодости и жаркой любви. Более пошлой песни я не слышал. И где он откопал ее? Поэт никогда не подлаживался под запросы и желания черни. Что на него нашло? Хочет прикинуться дурачком?

Мою задумчивость прервал голос капитана.

— Что? — с недоумением посмотрел я на него.

— Ну, а ты что можешь нам показать? — чуть раскосые глаза капитана в упор глядели на меня. Он или из Сотиса или из Готы. Только там живут люди с таким разрезом глаз. Бабка Брюнхильда возила меня туда, попутно объяснив, что в этом виновата кровь лесных народов, что живут почти на самом краю Пафлагонии.

— Все, что ты хочешь услышать, господин, — я учтиво поклонился. Что же рассказать этому армейскому дубу? Ведь не отцепится, настоящий клещ. Не скажу, что уж совсем не умел сочинять. Будучи студентом, частенько баловался стихосложением, но до серьезных вещей не дошло.