Книга Когда мы научимся летать, страница 26 – Геннадий Кумохин

— Я сама бы ни за что не поверила, если бы Валентина не просила побыть у них дома, пока муж ее не угомонится и не уснет.

— Ну и как?

— Сначала помогало, а потом он привык и стало еще хуже.

— Он, что, и тебя бил? — воскликнул Валерка и почувствовал, как у него непроизвольно сжались кулаки.

— Да нет, меня он и пальцем не тронул… Понимаешь, она у него все равно, как заложница. Правда, любит он ее, но что из этого? Ревнует. Она только здесь на работу пошла, а то он ее из дома никуда не выпускал. Ни в кино, ни в гости к кому. Вот, только со мной она подружилась, и то, случайно.

— Прямо домострой какой-то. Почему же она не разведется?

— Куда же она пойдет? Это с двумя-то детьми. Ведь у нее ни профессии, ни дома. Взял он ее замуж в восемнадцать лет, едва 10 классов успела закончить. Жила она в деревне. Приехал в отпуск к своим родителям — дома их в деревне рядом стояли — капитан, летчик и забрал ее с собой. Если бы знала, говорит, тогда, что так будет. Вздыхает и плачет. Да, если бы знала… Ведь он ее прямо тиранит. Никак предохраняться не велит, а она без конца аборты вынуждена делать, болеет. Она сама говорит: «Жизнь моя кончена». Это в 33-то года. А дети, дети тут причем? Что они думают при таком-то зверстве и какими они вырастут при таком отце?

— А со стороны ни за что не подумаешь, что у Тани такой отец.

— Таня девочка способная и умница, красивая девочка. Ведь у нее отец и мать — красивые люди. И гордая, как же ей признаться в этом. Но ты представь себе, что она должна переживать. Ну, хорошо, маленькая была — не понимала, а теперь она взрослая, невеста почти. Ведь это же так важно — отношения в семье, между родителями. А какой у нее пример?

— Мама, но ведь я же не знал этого раньше…

— А я и не виню тебя в этом. Конечно, уже все равно. Для Тани все равно, как ты относишься к ней, а для тебя — нет. Ей уже не ты, а кто-то другой помогать должен.

— Мам, а ты с Наташкой об этом разговаривала?

— Да разговаривала. У нее на это один ответ: это их дело, пусть они сами в этом и разбираются.

Валерка вдруг почувствовал такую нежность и такую жалость к этой уже почти чужой девочке, какой он никогда не испытывал, когда видел улыбку, обращенную к нему и держал ее ладонь в своей руке. И вот только сейчас он понял, что уже никогда не сможет забыть ее до конца. И что эта боль и эта нежность, также останутся с ним навсегда.

— Ах, если бы я знал раньше! — повторил он про себя.

Оставшись один, Валерка достал из ящика письменного стола знакомую тетрадь и развернул, не глядя: «И взявшись за руки, они начали подниматься все выше и выше. А с земли казалось, будто две большие красивые птицы согласно плывут в бесконечном просторе неба».

Повторил про себя: «Две большие красивые птицы». Нет, к черту все это!

Валерка зашвырнул тетрадь обратно в ящик. Заходил по комнате быстро. Все: нет ни птиц, ни полетов. А вот что правда: «По выходным он напивается, орет на детей и начинает насиловать жену».

— Ты думаешь, тогда Таня в гости к нам приходила? Она о помощи моей прибегала просить, в слезах, чтобы успокоить отца изверга…

В ту ночь он долго не мог уснуть. Все ворочался, а сон никак не приходил. Все успокоилось, когда наступило утро. Утро его последнего дня.

Валерку хоронил весь военный городок на кладбище одноименной железнодорожной станции и расположенного при ней русско-казахского селения. Своего кладбища в городке не было. Люди в нем жили молодые и умирали редко. А в случае катастрофы или другого несчастного случая родственники погибшего, как правило, увозили на родину.