Книга Кошки-мышки, страница 21 – Ия Хмельнишнова

— А может на праздники приедут? – подала голос Натка.

— Да вот, беспокоюсь о них. Не приедут – сам схожу. Как мальчишки-то наши подросли, Сударушка совсем заскучала. Я даже ходил в Первоцветье, цветочков живых ей приносил. Да, редко это бывало. Пень – он и есть пень. – печально проговорил Лесовичок.

— Она как радовалась, – его морщинки расплылись в улыбке, – возьмет и не знает, куда поставить цветы, и нюхает и рисует. Потом вышивать начнет. Вышивала душевно, очень красиво. Мою рубаху праздничную петухами разукрасила. Вот на праздник надевать буду.

Чайник прервал его воспоминания, он свистел и парил, как огнедышащий дракон.

— Сейчас напою тебя, голубушка, чаем с мятой и чабрецом.

Он повернулся к пузатому красавцу столовому комоду и снял с открытой полки два бокала, расписанных нежными подснежниками на голубом фоне. По тому, как бережно он поставил бокалы на стол, Ната поняла, что это – работа его Сударушки. Заварник оказался расписан маками и тоже был торжественно выставлен на стол. Он приподнял крышку и влил кипяток. Так знакомо запахло любимыми травами Наты. Она полной грудью вдохнула этот аромат и оказалась… дома.

Она сидела на краю ямки для куста сирени, свесив ноги, и чувствовала, как кто-то тычет ее прутиком в плечо. Ната обернулась. Сосед стоял около калитки:

— Ты что, мать? Всё у тебя в порядке? Иду в магазин, она сидит и на приветствие не отвечает. Обратно иду – все так и сидит. И калитку заперла, не достать.

— Ой, да задремала я малость. Сон такой странный привиделся, – Натка несколько раз провела рукой по глазам, массируя лоб.

— Про сон – это к моей жене, а мне еще червей копать. Дети на рыбалку собрались, – ответил он, удаляясь к своей калитке.

— Ой, полив пошел, – встрепенулась она.

Натка пересадила куст и начала полив. Вечером, захватив заварник, она отправилась к подруге-соседке попить чайку с печеньем и поговорить о том о сём.

А я не могу не вернуться в известную нам избушку. Лесовичок накрыл чайник крышкой и раскрыл было рот, чтобы поведать гостье еще что-то важное о своем крае, но поднял глаза: за столом никого не было. Только орешек лежал на том месте, где она сидела.

— Видимо, подобрала в Предзимье, – печально подумал он, – Да только людям ничего взять отсюда нельзя, мы для них – МИР ВПЕЧАТЛЕНИЙ.

Он медленно опустился на табуретку, сложил на коленях вдруг отяжелевшие кисти рук.

— Никогда не знаешь, когда человек к тебе пожалует и когда уйдет. Да и не знаешь, что еще за человек попался. А эта – своя, совсем своя, – слабая улыбка, прощальная, мягко засветилась на его лице. Брови вздрогнули и насупились, курносый нос картошкой, казалось, потянул голову вниз, он пробурчал что-то в седые короткие усики и задремал.

Попискивание и звук от посрёбывания когтистой лапкой по стеклу вывели его из дрёмы.

— Ах, гулёна! Добралась-таки домой! Небось, потеплело уже, – вскрикнул он и открыл форточку, впустив летучую мышь, которая стала к нему ластиться.

— Вот и хорошо, вот и ладненько, – проговорил он, прижимая к себе холодное тельце зверёныша.

— Что молчишь-то? А! Охрипла с морозца. Сейчас лечиться будем, – подытожил он, доставая из комода графинчик с лечебной настойкой, – сейчас всё пройдет. Ещё попоем.