Книга Меж двух миров, страница 32 – Оливье Норек

— Думаю, Жад скоро уснет.

— Ты устроила для нас королевский ужин, мамочка. Любой рухнул бы после такого.

Манон задержалась возле одной фотографии и прикоснулась к рамке пальцем.

— Это была его любимая, — шепнула мать.

— Сомневаюсь. Папа ненавидел, когда его фотографируют.

Бремя недавней кончины отца удерживало ее в этой жизни, как якорь удерживает корабль. Но здесь она могла делать вид, что ничего не изменилось.

— Эта карточка здесь так давно, что ты, должно быть, позабыла, как она появилась. Именно ты сделала ее своим первым фотоаппаратом, который он тебе подарил. Он любил не столько этот снимок, как тот взгляд, которым ты его увидела в тот день.

На мгновение погрузившись в черно-белое воспоминание, Манон грустно улыбнулась.

— Я кое-что отложила для тебя. На чердаке. Хочешь, покажу?

Мать и дочь поднялись на второй этаж, а дальше пошли по такой узкой лестнице, что должны были двигаться гуськом. На последних ступеньках Манон толкнула люк в потолке, зацепила его специальным крюком и шагнула под самую крышу родительского дома. Она щелкнула прикрепленным к балке выключателем, и по всему пространству чердака разлился свет. Старая одежда, давно позабытые книги, велосипед без одного колеса — все отцовские вещи, от которых никому не приходило в голову избавиться, хотя они занимали бо`льшую часть помещения. А к чему тогда иметь большой дом, оправдалась ее мать, когда один дальний родственник сделал ей замечание.

— Посмотри в шляпной коробке — там, в глубине.

Манон сдула с крышки пыль и открыла коробку. Внутри она увидела Карлов мост с его музыкантами, музей Альфонса Мухи, картины которого когда-то на долгие часы погружали ее в гипнотическое состояние, кафе в стиле ар-нуво, треугольный фасад дома Кафки, астрономические часы, еврейское кладбище с покосившимися надгробиями и величественный готический собор Cвятого Вацлава в Праге. Путешествие дочери с отцом, о котором тот сохранил все воспоминания, чтобы удержать этот момент ее детства. В маленькой шляпной коробке.

Под разными открытками, пластинками негативов и какими-то рулонами чистых пленок Манон обнаружила фотокамеру своего отрочества. Она взяла аппарат в руки. Ей вспомнилась его тяжесть, его форма и мир, каким она видела его через объектив.

— Забери себе.

— Он будет скучать.

— Не больше, чем на чердаке. Твой отец представлял, как ты при помощи этого аппарата покоряешь планету.

Потерявшаяся во времени Манон не отреагировала на ее слова.

— Оставлю тебя ненадолго одну, — шепнула мать, шагнув на верхнюю ступеньку узкой лестницы.

В гостиной она обнаружила Бастьена, который, стараясь не шелохнуться, сидел на диване и гладил по голове задремавшую у него на коленях Жад. За ужином он был неразговорчив, и мать подумала, что причина в ней.

— Ты не очень скучаешь по Бордо? — тихонько, чтобы не разбудить внучку, спросила она, усаживаясь рядом с ним.

— Пока не знаю. Мне больше недостает Манон. И дочери тоже — в отрочестве это особенно тяжело.

— Манон, как и ее отец, очень сложные натуры. Она для него была всем. А прошло всего три месяца. Ей потребуется еще много времени, чтобы перебороть себя.

— Знаю. И не сержусь на нее.

Пытаясь устроиться поудобнее, Жад завертелась, но все же не проснулась окончательно.

— Ты ведь знаешь, что мне никто не нужен, и я никогда не просила Манон вернуться в Кале, — добавила пожилая дама. — Я не верю в разделенную скорбь. Это значит вообще никогда не выплыть или поочередно тянуть друг друга ко дну.