Книга Любовь не без улик, страница 81 – Евгения Кретова, Настя Ненастьева, Сана Эванс

Стены подвала были сложены из массивных каменных блоков, грубо обтесанных и уложенных друг на друга без всякой видимой системы. Видимо, еще в те времена, когда крепостные мастера возводили это поместье. Местами кладка была прикрыта остатками старинной штукатурки, которая теперь отваливалась пластами, обнажая темные швы между камнями. На некоторых участках виднелись следы былой отделки: фрагменты выцветших обоев с витиеватым растительным орнаментом, остатки лепнины, покрытые слоем пыли и паутины.

Мы шли медленно, почти на цыпочках, освещая путь фонариками от телефонов. Лучи света выхватывали из темноты причудливые детали: ржавые кованые крюки, когда-то служившие для подвешивания мясных туш; массивные деревянные бочки с треснувшими обручами; груду старых ящиков, покрытых слоем пыли толщиной в палец. В одном углу стоял огромный дубовый сундук с проржавевшими металлическими уголками и навесной замок, давно проржавевший насквозь. Его крышка была чуть приоткрыта, и внутри виднелись обрывки какой-то ткани – возможно, когда-то это были скатерти или салфетки из господского дома.

Коридор сужался, поворачивал влево, и мы оказались перед очередной лестницей – уже более крутой и узкой. Ступени здесь были каменными, выщербленными в центре от многовекового хождения. На них местами пророс мох, а в трещинах скопилась черная земля. Я осторожно поставила ногу, проверяя их на прочность, и медленно спустилась вниз.

Там открылся еще один проход, низкий и тесный, со сводчатым потолком, как в старинной церкви. Кирпичная кладка здесь была более аккуратной, с характерным узором-елочкой, типичным для построек конца XVIII века. На стенах висели остатки железных факелов. Когда-то их зажигали слуги, чтобы освещать путь хозяевам. Теперь же они напоминали черные скелеты, приросшие к камню.

Наконец мы добрались до последнего помещения. Оно оказалось небольшим, почти квадратным, с низким сводчатым потолком, поддерживаемым массивной деревянной балкой, потемневшей от времени.

В углу, почти у самой стены, стоял старый деревянный стол, грубо сколоченный из толстых досок, с продавленной столешницей, покрытой сетью глубоких царапин. На нем лежало несколько пожелтевших листов бумаги с выцветшими чернилами, потрепанная книга и какие-то странные наброски.

Я подошла ближе, сердце билось так громко, словно его стук разносился по всему подвалу. Книга оказалась изданием о Кандинском. Обложка потрескалась, страницы хрупкие, будто рассыплются от одного прикосновения. Рядом лежали записи: схемы, заметки на французском и русском языках, какие-то формулы и вычисления. Кто-то явно изучал здесь что-то важное, тщательно и долго. На листах были зарисовки геометрических фигур, цветовые палитры, расчеты пропорций, словно кто-то пытался разгадать тайну гармонии или создать новую теорию искусства.

Рядом со столом стоял высокий шкаф с застекленными дверцами. Стекло было мутным, покрытым слоем пыли, но внутри можно было разглядеть старинные бутыли с темной жидкостью, фарфоровые чашки с гербовыми вензелями, стопку пожелтевших писем, перевязанных шелковой лентой. На полу возле шкафа валялся опрокинутый канделябр, бронзовый, с пятью рожками, покрытый зеленой патиной.

Я провела пальцем под краем стола и поняла, что доска может отодвигаться. Осторожно отодвинула доску и замерла: в углублении лежало кольцо. То самое кольцо Василия Кандинского. Серебряное, с большим камнем посередине, похожим на изумруд. Кольцо отдавало легким блеском, словно на него падали солнечные блики. У меня перехватило дыхание.