Книга Негодная певица и некромант за клавесином, страница 120 – Мстислава Черная

Песня, которую я написала, с которой я собиралась выступать до этого мгновения, стирается из памяти. Строки тают как льдинки под жарким солнцем. На ум приходят совершенно иные слова, и я сажусь за клавесин. Не умею играть? Достаточно того, что я знаю —  звуки извлекаются нажатием на клавиши.

Правой-левой, я начинаю бодро шлёпать пальцами по белым пластинкам, топлю их. Инструмент в ответ на мои усилия грохочет. Я продолжаю нажимать с меньшим усилием —  музыка должна быть красивой оправой для моего голоса, а не ведущей в партии.

— Столичный аптекарь продал микстуру от хандры, —  в полный голос запеваю я.

У меня нет готовых стихов. Я очень слабо представляю, что собираюсь сказать.

Просто…

Глядя на родителей, я вдруг вспомнила модную микстуру Руза Пойтера. Ту самую, которая действует как безобидное успокоительное, а месяцы или годы спустя вызывает полное разрушение личности. Прямо сейчас у меня есть шанс сказать людям правду, предупредить.

Я понимаю, что одной песни мало, чтобы противостоять моде и хвалам влиятельных столичных особ, но как я могу молчать, когда у меня есть шанс попасть на первые полосы всех газет?

— Столичный аптекарь обещал душевное здравие, —  продолжаю голосить я.

Не в рифму.

— Столичный аптекарь был некромант, он подмешал в микстуру некроэнергию! Столичный аптекарь не успокоил, столичный аптекарь упокоил! — продолжаю я выть.

Строчка за строчкой, я рассказываю, как микстура разрушает личность, превращая некогда яркого живого человека в серую безликую тень, для которой даже сделать глоток воды непосильный и нежеланный труд.

Я ни разу не называю имя аптекаря, и это… неправильно. Скорее всего модную микстуру от душевной хандры опознают, но я намерена сделать всё, что я могу, чтобы предупредить, чтобы не оставалось сомнений, кого именно я обвиняю.

Интересно, я не поломаю музыкальный инструмент своей “игрой”?

Я ловлю себя на том, что выступать уже совсем не страшно. Я искренне наслаждаюсь происходящим, а вместе с новой только что сочинённой и, вероятно, совершенно ужасной песней, ко мне приходит чувство правильности происходящего.

Надеюсь, меня не обвинят в клевете? Хотя… судебное разбирательство было бы полезно. Если экспертиза подтвердит мои слова, микстуру запретят.

— Столичный аптекарь-убийца известен модницам как Руз Пойтер! — завершаю я.

В зале воцаряется мёртвая тишина.

Никто не аплодирует.

Никто не освистывает.

Я плавно поднимаюсь из-за клавесина, делаю несколько шагов к краю сцены и вдруг по наитию отказываюсь от реверанса. С короткой юбкой согнутые ноги с коленями, направленными в разные стороны, будут смотреться очень странно. Я прижимаю правую руку к груди в области сердца и исполняю “мужской” поклон перед зрителями. Второй поклон я адресую газетчикам, и третий — жюри.

Я ничего не говорю, не благодарю за внимание.

В гробовой тишине я спускаюсь со сцены в зал, иду к своему месту, и меня по-прежнему сопровождает тишина. Я сажусь в кресло. Очередь следующего конкурсанта выходить на сцену, но его или её никто не приглашает. Жюри молчат.

Может, я их оглушила?

Эльфы сидят буквально одервенев.

— Сеньорита! — тишину разрывает возглас газетчика. Он выскакивает в проход и подбегает ко мне.

— Да?

— В вашей песне вы назвали смертельным ядом существующее общепризнанное лекарство? Вы обвиняете Руза Пойтера?