Книга Там, где кончается асфальт, страница 94 – Алексей Градов

Внутренняя динамика Веры в эту растянувшуюся на бесконечную вечность секунду с пугающей скоростью проходит сквозь критическую, ломающую сознание точку абсолютного, бескомпромиссного морального выбора. Один единственный, микроскопический, инстинктивный шаг назад — и этот безжалостный, кровавый монстр, хладнокровно убивший беззащитную молодую девушку, жестоко покалечивший старого егеря и сломавший жизнь случайному, глупому парню, гарантированно, безвозвратно сгинет в черной, ледяной стремнине, навсегда, без следа став очередной безымянной жертвой суровой, не прощающей ошибок таежной стихии. Справедливость, продиктованная древнейшим, первобытным законом кровной мести и пульсирующим инстинктом самосохранения, настойчиво требует просто стоять на месте и равнодушно наблюдать за его закономерной, мучительной агонией в ледяной воде. Но глубоко въевшийся в подкорку, сформированный десятилетиями тяжелой профессиональной практики стержень следователя, безоговорочно подчиненный холодной, сухой букве закона, парадоксальным, необъяснимым образом берет верх над естественной, обжигающей жаждой немедленной, заслуженной расправы. Она хладнокровно выбирает закон. Вера, колоссальным усилием преодолевая сковывающий все мышцы спазм переохлаждения и отчаянно балансируя на самой грани собственного падения в бездну, резко наклоняется вперед, подхватывает с хрупкой кромки льда брошенную убийцей стальную монтировку и, вытянув дрожащую руку на максимальную длину, уверенно протягивает ребристую, покрытую окалиной рукоять инструмента барахтающемуся в смертельной полынье Шахову. Но тайга, никогда не терпящая человеческих компромиссов и слабостей, делает свой собственный, безжалостный, окончательный выбор. Мощное, турбулентное донное течение, невидимое под темной толщей воды, с сокрушительной гидравлической силой захватывает раздувшуюся, невероятно тяжелую зимнюю куртку Вадима. Прежде чем его синеющие, негнущиеся пальцы успевают хотя бы вскользь коснуться спасительного стального прута, стремительный, ледяной водоворот с резким, влажным, чавкающим хлюпаньем затягивает его массивное тело глубоко под плотный, непробиваемый многовековой залом из утонувших, переплетенных бревен и намерзшего, монолитного льда, навсегда, без малейшего следа скрывая хладнокровного ликвидатора в черной, бездонной котловине Безымянного ручья.

Водоворот под спрессованным, непробиваемым многовековым заломом из почерневших бревен и намерзшего льда, с жадным, чавкающим хлюпаньем поглотивший стокилограммовую тушу убийцы, начинает медленно, неохотно сбавлять свои бешеные обороты. Гладкая, глянцевая поверхность черной воды в образовавшейся зияющей полынье постепенно разглаживается, оставляя на поверхности лишь мелкие, острые, хаотично дрейфующие куски колотого льда, которые с сухим, стеклянным шорохом трутся друг о друга, сталкиваясь краями. Вера, чья правая рука с зажатой в ней тяжелой, покрытой ржавой окалиной стальной монтировкой все еще вытянута вперед в застывшем жесте несостоявшегося спасения, медленно, преодолевая жесткую, парализующую мышечную судорогу, опускает свинцовую от усталости конечность вдоль туловища. Металл инструмента с коротким, глухим стуком ударяется о плотную мембранную ткань тактических брюк. Ее онемевшие, потерявшие всякую тактильную чувствительность пальцы, содранные в кровь о жесткий пластик квадроцикла и гранитную крошку карьерного склона, рефлекторно, повинуясь глубокому соматическому маркеру, тянутся к левой руке, намертво, до побеления фаланг впиваясь в гладкое серебряное кольцо на безымянном пальце. Металл кольца кажется обжигающе, неестественно раскаленным на фоне общего критического переохлаждения организма. Жесткий, непреодолимый спазм, стальным обручем сдавливавший ее травмированную в рукопашной схватке трахею, начинает миллиметр за миллиметром отступать, ослабляя свою мертвую хватку. Воздух, проникающий в измученные, спазмированные легкие, больше не встречает непроходимого барьера, но каждый судорожный, сиплый вдох приносит с собой острую, режущую боль. Этот ледяной, кристально чистый, вымороженный до состояния абсолютного вакуума воздух обжигает воспаленные слизистые оболочки своей стерильной, беспощадной чистотой, неся в себе тонкий, пронзительный, звенящий аромат концентрированного озона и перемороженной, пересушенной на ветру сосновой хвои.