Книга Там, где кончается асфальт, страница 95 – Алексей Градов

Она медленно, с хрустом разгибая сведенные ледяным панцирем шейные позвонки, поднимает тяжелый, воспаленный взгляд от черной воды к самой верхушке отвесного песчаного яра, туда, где изломанная линия карьерного свала резкой границей перечеркивает ночное небо. И в этот момент ее обостренное, измотанное до предела восприятие фиксирует кардинальное, глобальное изменение атмосферной картины мира. Оглушительный, пронзительный, сводящий с ума непрерывным завыванием вой штормового уральского бурана, который на протяжении последних бесконечных часов методично, с яростью дикого зверя рвал ее одежду и выдувал остатки драгоценного тепла, начинает стремительно, неуклонно терять свою разрушительную кинетическую силу. Шквальные порывы ветра сменяются короткими, рваными, бессильными толчками, а затем и вовсе растворяются, оседая мелкой, искрящейся снежной пылью на дно котловины. На смену ревущей стихии приходит абсолютная, давящая, звенящая на ультразвуковой частоте морозная тишина тайги. Эта тишина настолько плотная, осязаемая и всепоглощающая, что в ней отчетливо слышен скрип снежинок, оседающих на промерзшую ткань анорака. В этой внезапной акустической пустоте тяжелый, раскаленный свинцовый молот мигрени в левом виске Веры начинает постепенно, удар за ударом, замедлять свой бешеный, разрушительный ритм, переходя из состояния непрерывной пульсации в глухую, фоновую, пульсирующую ломоту.

Там, далеко на востоке, над иззубренной черной кромкой векового леса, сквозь тяжелые, рваные, свинцовые тучи, исчерпавшие свой запас снега, неуверенно, слабо пробивается первая, едва заметная бледно-розовая полоса надвигающегося рассвета. Этот тусклый, холодный, рассеянный свет медленно, дюйм за дюймом сползает по отвесным гранитным стенам карьера, окрашивая толщи вечного льда в мертвенно-бледные, пастельные тона. Вера закрывает саднящие, воспаленные глаза, и сквозь сомкнутые веки, покрытые тонкой, колючей коркой замерзших слез и снежной пыли, физически ощущает первое, микроскопическое, иллюзорное, но невероятно спасительное слабое тепло восходящего солнца. Это тепло не способно согреть промерзшее до костей тело, но оно работает как мощнейший психологический триггер, окончательно, бесповоротно пробивая ментальную броню. Колоссальный, разрушительный адреналиновый спайк, который держал ее мышечную и нервную систему в состоянии запредельного, животного напряжения, резко, обвально идет на спад. На его место немедленно, тяжелой, свинцовой волной накатывает абсолютное, тотальное физическое и эмоциональное опустошение. Ноги, до этого момента работавшие как идеальные стальные пружины, мгновенно становятся ватными, непослушными, колени предательски подкашиваются, заставляя ее тяжело, всем весом опереться на древний, вмерзший в лед гранитный валун. Но сквозь эту подавляющую, парализующую слабость, сквозь боль в разорванных мышцах и содранной коже, в ее сознании медленно, упрямо, пуская глубокие корни, прорастает кристально чистое, пульсирующее осознание выполненного до конца долга и окончательно преодоленного, раздавленного страха смерти.

Тишину, нарушаемую лишь тихим, мерным плеском черной воды в полынье, внезапно прорезает глухой, шаркающий, влажный звук проминающегося наста. Вера, не меняя позы, медленно, через силу открывает глаза и поворачивает голову в сторону крутого, обледенелого спуска. Оттуда, из густой, сизой предрассветной тени, цепляясь за выступающие, покрытые инеем корни лиственниц, тяжело, мучительно медленно, словно каждый шаг стоит ему года жизни, спускается Захар. Старый егерь, которого Вадим списал со счетов после сокрушительного удара прикладом в грудину, являет собой жуткое, изломанное, но абсолютно несломленное зрелище. Его голова грубо, наспех перебинтована оторванным куском грязной, пропитанной засохшей бурой кровью ткани, сквозь которую на виске проступает свежее, влажное пятно. Его правая рука, висящая плетью, плотно прижата к переломанным ребрам, а левая намертво, до побеления костяшек сжимает толстую, выломанную из мерзлого подлеска сосновую палку, служащую ему единственной, шаткой опорой на этом опасном уклоне. Каждый перенос веса тела сопровождается глухим, сдавленным, булькающим хрипом, вырывающимся сквозь плотно сжатые, посиневшие губы. Захар не спускается — он методично, упрямо, преодолевая болевой шок, контролируемо сползает вниз, в котловину, оставляя за собой на девственно белом снегу цепочку смазанных, красноватых следов.